Кусок одной автобиографии в пейзаже дефолта 81 года.

18 Сентября 91(2008) г.//Некая Н.//Статьи

Последний раз я виделась с Чёрным морем в августе 81 года. Настала пора возвращаться домой, хотя трудно сказать, где именно тогда был мой дом. В общем и целом дома как такового у меня не было, я просто брала направление на родину, на Север, словно перелётная птица, перепутавшая сезон. Моей дочери исполнился тогда один год. Психологически раздавленная из-за личной семейной драмы (у меня больше не было мужа, у моей дочери – отца), планов на жизнь я не имела никаких. Я была в состоянии почти полного умопомешательства, сигналы из внешнего мира до меня доходили с трудом. Была одна реальность, удержавшая меня от последнего шага – это моя красивая и быстро растущая малышка, которая круглые сутки требовала молока и внимания. Впереди неизбежно маячили какая-то ещё неизвестная работа и детские ясли.

Поезд Симферополь-Мурманск уносил нас в полную неизвестность. Мне было всё равно – я омертвела душой. Снаружи – равнодушное наблюдение за происходящим.

По всей прекрасной Украине пропадают фруктовые урожаи. Из окна поезда вижу одну и ту же картину: свиньи лениво копаются в опавших, никем не собранных грушах, персиках, яблоках и черешне.

В Севастополе незнакомый старик пытался подарить мне ведро вишен: «Бери, внучка, так. Не повезу на рынок, зря собирал – на вырученные гроши коробок спичек не купишь!»

На станциях было многолюдно, перрон Харькова был запружен людьми, торгующими красивейшей посудой, хрусталём и другими вещами буквально за бесценок. Какое-то отчаянье в лицах – им нечем кормить детей, зарплату продукцией выдают. Я купила один сервиз в подарок для Тани, моей подруги, которой я как-то разбила любимую чашку. Я решила, что доеду до Петрозаводска, и там остановлюсь у Танечки.

Она встретила меня сердечно, и, блестя своими огромными, необычайно голубыми глазами, сказала, что произошёл какой-то «дефолт». Мне в ту минуту и не могло прийти в голову, что уже через две недели я буду ходить по всяким конторам с коляской, в которой сидит моя годовалая девочка (оставить негде и не с кем) и умолять взять меня хоть на какую-нибудь работу, но напрасно – все предприятия встанут, будет полная безработица, а некоторые отцы семейств покончат с собой ещё до Нового года… Что единственным способом «заработать» станут проституция, торговля наркотиками, воровство и бандитизм. И что скорее понадобится в жизни лом, а не диплом.

Мы двинулись к ней, ничего не понимая.

Предыстория: панорама разложения.

Жители страны, разорванной на части, ещё были (говорите, что хотите, а были) тогда ещё единым народом, в подавляющем большинстве не осознающим, что какие-то тёмные силы тащат его на казнь. Многие, очень многие рассчитывали как-то пристроиться в этой новой реальности, поймать обещанную золотую рыбку в этой кроваво-мутной жиже, поднявшейся над обломками великой Советской империи. Многомиллионные армии Буратин, искренне веривших, что Лиса Алиса и Кот Базилио научат их, спасённых из болота всеобщей уравниловки и совкового номенклатурного беспросвета, жить красиво, ничего не делая, научат стричь блестящие капиталистические купоны на полях, полных чудес. И бегом понесли свои монеты, чтобы получше их пристроить и ждать, когда вырастет денежное чудо-дерево.

Все стали «господами», и чувствовали себя счастливыми от рассвета «новой жизни», от «свободы и демократии». Какая наивность! Не имеющие иммунитета западного скепсиса, выращенные в толстостенной советской колбе ростки начали гнить и загибаться от малейшего сквозняка, когда сосуд был разбит. Советские люди в подавляющем большинстве стали подобны маленьким детям в страшном ночном лесу, полном хищников. Мы были беззубыми.

«На дурака не нужен нож, ему с три короба наврёшь – и делай с ним что хошь!» И ещё: «На жадного не нужен нож, ему покажешь медный грош – и делай с ним что хошь!». Булат Шалвович Окуджава, сочинивший песенку сказочных жуликов для фильма, предсказал и свою незавидную участь. Обманутый «тремя коробами» демократической пропаганды, юный солдат Великой Отечественной войны на старости лет стал предателем-демократизатором ельцинского призыва. С ним сделали, что хотели. Он был просто использован, и на своё счастье умер раньше, чем смог увидеть последствия своего демократического бреда.

Девяностые. Люди не видели пенсии по полгода – кто-то, там, наверху, зарвавшись, «крутил» их уже не деликатно - одни сутки, а неделями, месяцами. Кто-то снимал сливки с всенародного, сначала изумлённого, а затем покорного, молчания. Наши студенческие стипендии «крутились» точно так же. И мне доводилось давиться в очереди возле университетской кассы, в надежде получить, наконец, стипендию на свою группу: «Денег сегодня не будет! Когда? Неизвестно, приходите завтра». Деньги заменили, купюры теперь пестрели нулями и были дешёвыми даже на ощупь. «Деноминация рубля». За цветастый вид и мизерную покупательную способность мы называли их «фантики». В студенческих митингах и перекрытии проспекта перед университетом я участвовала совершенно неосознанно. Меня затягивал водоворот, моей воли в этом не было. Я до неё ещё не дозрела. Мы ничего не решали, не хотели решать. Нас тащили на мягком аркане. Красных флагов я не видела тогда уже несколько лет.

Задержка зарплат – ах и ох, кабысдох, переможемся, перемаемся, что поделаешь!.. Выборы – «Голосуй сердцем!» будут позже, а на более ранних я даже на лозунги не обращала внимания, кто-то что-то выбирал без меня. И выбрал.

Финансовые пирамиды. Сетевой маркетинг. Биржа. Тотализатор. «МММ» и легендарный Мавроди. Вход дёшев, выход станет вам очень дорого. Затем и вход стал бесплатным.

Мой биологический факультет вместо учёных и учителей чудесным образом выпускал милиционеров, дилеров и крупье, а также проституток, бизнесменов, торговок и гомосексуалистов. От воинской службы уклонялись практически все, исключения веселили и озадачивали. Зачем? Были проверенные и разнообразные способы контролируемого членовредительства – резанье вен, симуляция психических заболеваний и т. д. Почти все мои знакомые ребята состояли на учёте в психоневрологии – сами туда сдавались. Это было в порядке вещей.

Над выбором юной деревенской учительницы снисходительно усмехались. Вот дура, неудачница, и как угораздило? Удачей было уехать на стажировку в США, Францию, Великобританию, Данию и т. д. – это на моей кафедре биохимии. Со стажировки можно было не возвращаться. Куда, на рынок, маргарином торговать, что ли? Молодые преподаватели слились на Запад тоже. Высокие русские технологии и наши мозги всегда были нужны Западу, желательно бесплатно. Результаты наших исследований продавались задолго до их окончания, а то и до начала… Отрывали с руками.

По пьянству биологам было очень далеко до строителей (факультет ПГС – дяди с бородами) и медиков. Но последующие годы показали, что, например, по количеству гомосеков моему факультету не было равных во всей Республике Карелия. Мы были чемпионами по гомосекам. Правда, тогда я этого не знала.

Наркотики стали доступны, и их попробовали, кажется, все мои знакомые. Я тоже.

Воровали практически все и всё. У меня никогда не переводился металлический медицинский и лабораторный инструмент, полезный везде и всегда, некоторые приспособления для ботаники и энтомологии. Больше, пожалуй, меня ничего из плохо лежащего так сильно не интересовало. Сейчас меня такие вещи просто изумляют, ведь я не могу взять чужого. Что это было?!

Ректор университета и все деканы заделались бизнесменами и депутатами поперёк себя шире. Наш декан, жирный демократ и крикливый демагог, каких мало, занял однажды три высоких поста одновременно – на одном стуле, ему, конечно, было тесно. Подручными в таких делах (в «бизнесе»), как правило, были ушлые студенты постарше, в основном с бородами. Как-то «демократия» и «свободные цены» у меня в сознании неразрывно связались с этой странной растительностью на физиономиях. Они выглядели подозрительно и вальяжно и этим отпугивали. Все мои друзья-приятели брились. Они соревновались в чудачествах, а мои подруги были необыкновенные красавицы. Все писали стихи, рисовали, пели под гитару до утра и были бесстрашными, талантливыми и как будто бессмертными. Метание ножей, кража огнетушителей, набеги на ботанический сад, сбрасывание телевизора с балкона… Кто больше? Кто бессмысленней? Мы были тогда очень глупыми и юными восторженными цыплятами, мы рассчитывали получить всё обещанное просто так… Мы дорого заплатили за наивность: многих из тех, кого я знала лично, давно уже нет в живых.

Мало у кого из бывших подруг есть дети.

…Прилавки ломились от импортных продуктов по астрономическим ценам и дешёвого спиртного. Спирт «Рояль». Этот спирт пили разбавленным и неразбавленным. Белая горячка и сумасшествие были всюду, всюду. На медфаке к студентам привели больного с  химическим ожогом всей поверхности тела – его ради согревания дома натёрли этим спиртом. С него сходила вся кожа, вскоре он скончался. Медики не перестали пить этот спирт.

Я не пила алкоголь, мне просто повезло.

Почему-то много стало грабежей и пожаров. Изнасилования и перестрелка на улице вошли в наш быт. Милицейские начальники торговали анашой, а красивым девочкам давали травку «так».

Биология – «Наука о жизни»

Полное, тотальное безденежье было нормой. Чай, хлеб, чай, хлеб.

Летом я собирала крапиву на суп. Ребята ловили всякую живность по теме своей научной работы, и не по теме тоже. Лес нас выручал по-дружески. Благо, специальность гнала нас туда и ещё на рыбалку. Полевые исследования в этом отношении были бесценными. Тратить деньги на проезд считалось дурным тоном, тем более, что мы подолгу их не видели. Все возможные для человека расстояния и направления отмахивали пешком. Наша, тогда ещё советского производства, обувь, кстати, это позволяла. Она почему-то не снашивалась.

Однажды мы разделали целый мешок лягушек, сотни экземпляров. Наука хотела знать изменчивость узоров на их спинках в зависимости от местообитания или что-то в этом роде. В дипломном исследовании, написанном на эту тему, не сказано, что всех этих лягушек мы съели. Ножки, разумеется. Стреляли голубей из рогатки. Ели их, жареных без масла на сковороде, без хлеба. Котов общежитских слопал кто-то очень храбрый. Поголовье бродячих животных в городе стремилось к нулю. Копошенье людей в помойке стало обыденной частью пейзажа.

У меня была кошка, которая жива и сейчас (Ею заведует мой университетский товарищ Костя). Кошка эта к лягушатине отнеслась подозрительно, но мы приободрили её своим примером, и она тоже причастилась земноводных.

Тематика, касающаяся рыбы или близкая к охотоведению, делала студента просто царём природы. На одной из полевых практик мне довелось закидывать невод, как в сказке. Были среди нас и охотники. Но одно дело замерять взрослых щук или ездить на глухариные токовища, и совсем другое, когда занимаешься какой-нибудь бактерией, или ферментами крысиной печени… Так что многие со временем пожалели о своей специализации. Чем жили и питались математики-фундаменталисты, представить себе не могу – у них, кроме мела, вообще ничего не было. Но узнать в уборщице или проститутке математика не было тогда редкостью.

Почти все медики и некоторые биологи работали в больницах медсёстрами, медбратьями, санитарами. Принесённые из реанимации и терапии головные вши расползались по общежитиям, по нашим головам. Медицина! Биологи такой дряни принести домой не могут – у нас просто мушки-дрозофилы вылетают из карманов белых халатов, а в кейсе – заморённый эфиром для опытов, но недорезанный цыплёнок, которого мы дружно откачаем и поставим на ноги. Или вот летучая мышь на последнем издыхании. Ну что ж, она бы и в природе померла, а мы из неё красивое чучелко набьём – среди нас есть заядлые таксидермисты. И не такое набивали.

Наш энцефалитный клещ – полностью наш, он от нас никуда не денется, не переползёт.

Мы только разводим тараканов, чтобы кормить рептилий, и мышей для совы. А синички не только всюду гадят – они контролируют численность тараканов в помещении. Да, запах! Но от запаха никто ещё не заразился! И сбежавший желтопузик вовсе не змея, а безногая ящерица, хватит уже вопить, строителей разбудите. Крысят не хотите? Почему? Такие славные крысята, чистая лабораторная линия! Улиток тогда посмотрите, в той кастрюле. Да не в той, в другой, в этой череп лисы вываривается… А вот практикующие в психоневрологии медикусы сами становятся психами и залезают в бутылку. Ась? Крыть нечем. Ботаник безвреден для окружающей среды, а вот психиатр…

Платяная вошь, характерный обитатель солдатских окопов военного времени, переносчик сыпного тифа, распространялась с горящего юга страны со скоростью поездов. Врачи ошарашенно описывали якобы новую болезнь. Сыпной тиф – достижение и новинка ельцинского  времени, ведь после Гражданской войны эта инфекция появилась у нас только в первую Чеченскую кампанию, когда уже несколько поколений врачей в глаза такого не видели, разве что на картинках энциклопедий. Однажды я нашла платяную вошь у себя в постели…

По правде говоря, я уже не знаю, чем меня можно испугать по настоящему. Не знаю.

Самые старые больные после реанимации прямо просили больше не оживлять их, если что. Одинокая квартира с обледенелым зимой полом и никакой возможности для минимального пропитания, голодная смерть, вот что ожидало такого больного по возвращении домой. Просили усыпить насмерть! Сколько было выполнено таких просьб, вам сегодня ни один медик не признается. А тогда…

Да, у моих однокурсниц 100% первых беременностей закончились абортами. 100%. Их первым детям было бы теперь 13-18 лет. Таким образом было истреблено почти целое поколение во всей стране. Меня чаша сия миновала в силу элементарной недозрелости, маленькая была. Теперь, многие бездетные, мы должны тихо ожидать рака груди и матки. Не хотели, или, скорее, не могли, платить за одно, заплатите за другое…

Как-то подрабатывали люди, «крутились». Те, кто зарабатывал хорошо, как правило, были плохими студентами. Затем они просто купили себе всё, что нужно, благодаря связям, «бизнесу» и т. п. Специалисты это были никакие, двоечники. Комсомольские и профсоюзные боссы университета стали владельцами шикарных салонов-ресторанов-магазинов…

Не знаю, как тогда я могла бы «подработать»: с утра – лекции и (или) лабораторная практика, всё это часов до 15-ти, затем библиотека и опять лаборатория (для курсовой, затем диплома). И так часто до 20 часов, или даже позже, смотря чем заниматься. Если вычислительная часть – возвращаешься в общежитие и занимаешься там. К контрольным по биохимии готовилась по ночам – в 4 часа обычно тихо, можно сосредоточиться. Залив себе в голову реки уравнений, где одни вещества превращаются в другие, главное, не расплескав ни капельки, донести до кафедры, где уже в 8:20 всё это выльется обратно на бумагу. «Тема занятия – авитаминозы. Характерным признаком авитаминоза «С» является… Н., которая всегда спит на первом столе». Седовласая Муза Николаевна не знает, что после выливания треклятых уравнений-превращений на бумагу, я лишаюсь последней поддержки и просто падаю в обморок.

На лето ты или «в полях» – это обязательно, или узник своей кафедральной лаборатории и библиотеки. Каникулы у биолога – только август. 11 месяцев в год надо учиться. На одной из биологических станций все самописцы гигрографов оснащены моими волосами. Просто в группе у меня оказались самые длинные волосы, когда пришло время их обновить в приборах-самописцах. Приятно было так легко и просто послужить науке. Это вам не самозаражение в научных целях.

… А какой мотив странный – заработать денег. То есть – для барахла и чтобы набить брюхо? А когда же я выучу всё, что требуется, когда прочту? У меня не было тогда понятия о финансовой независимости. Я исполняла свой долг так, как я его понимала. На мою кафедру брали самых умных (из желающих), это большое, важное для прогрессивной страны дело – биохимия и биотехнология. Странное ощущение от того, что в прошлом  я жила и училась «в будущем», а теперь будущее куда-то подевалось, и мы отброшены в какое-то историческое позапрошлое, где вся эта высокотехнологическая бадяга вообще не находит себе применения, и лучше поскорей научиться добывать огонь трением и разжиться палкой-копалкой.

Мне доводилось в разных местах видеть прекрасное суперсовременное оборудование, которое было приобретено «на завтра», но портилось и старилось невостребованным. Как я.

…Ежемесячно приходил от мамы скромный денежный перевод, кроме самых тяжёлых периодов, когда ей переставали выплачивать зарплату, как всем в стране. Это жалованье подкрепляло джентльменский договор между нами о том, что я все силы приложу, чтобы исполнилась моя мечта выучиться на специалиста будущего, и получу диплом, а она поддержит меня материально.

Выйдя в 21 год замуж за своего первого любовника, я лишилась этих небольших средств. Не то, чтобы муж отбирал у меня деньги, нет. Он просто их брал и всё. Он вытворял всё, что хотел, бесился всеми возможными способами, а в перерывах лежал по суткам в «депрессии». Он был студентом кафедры лечебного дела и, что называется, «подавал надежды».

«Золотые руки», диагностическое чутьё, хирургическая точность, проницательность, интеллект… Всё что нужно для врача. Абсолютно непьющий, просто у него «крыша ехала» сама по себе… И  с каждым днём всё больше. И ещё – лень невообразимая. Трижды отчислен из университета и один раз даже из армии (артистический дар симулянта плюс настоящая психиатрия). Красивый и ловкий, он прекрасно двигался и любил танцевать. Природное обаяние – он буквально окутывал чарами каждого, с кем вступал в разговор, невзирая на пол и возраст. Кроткий взгляд и проникновенный голос вводили в заблуждение, хотелось даже увидеть нимб у него над головой. Ему нельзя было отказать ни в чём, многие на этом обожглись, и даже желали ему смерти. Долгов он не отдавал никогда. «Со мной ничего не случится», - было его любимое выражение.

Как объяснить, что такое маниакально-депрессивный психоз? В маниакальной стадии вы бодро берётесь за дело и в короткий срок возводите курятник. Затем вам что-то в нём не нравится, затем он не нравится вам весь, затем вы его крушите топором и поджигаете и пытаетесь покончить с собой. Или с первым, кто попадётся под руку. Это переход в депрессивную фазу. Чтобы жить с таким человеком бок о бок, надо быть двумя здоровыми санитарами со спецпсихподготовкой, а не одной крохотной студенткой… Выдающийся любовник оказался никаким мужем, я не находила ни опоры, ни защиты, ни поддержки в жизни. Рассчитывать было не на кого, некуда было идти.

Почти все его и его товарищей с медицинского факультета учебники я перечитала от корки до корки, по пятый курс включительно. Нет лучше лекарства от горя, чем уйти в книгу (если не можешь уйти в море или в лес), пусть даже это «Кожные болезни» или «Судебно-медицинская экспертиза». Или «Справочник водолаза», неважно. (Глава «Мясо» из обязательного учебника «Диетология» доставляла тогда неизъяснимые муки каждому студенту. Она начиналась словами: «Мясо – это продукт питания, не обладающий свойством приедаемости…» Не знаю, поймёте ли вы это. А они зачёт сдавали по диетологии. Анекдот.)

…Мне не приходило в голову применить к себе спиртное как наркоз или обезболивающее. Это был для меня такой же химикат, как диэтиловый эфир, серная или трихлоруксусная кислота, т. е. вещь абсолютно несъедобная.

Было у меня несколько неудачных (или по-своему удачных?) суицидов. Однажды он вынул меня из петли, вышибив дверь в помещении, где, как я думала, меня никто не найдёт. Чутьё. Он всегда знал, где я, всегда находил. Моё тело носил он на руках, а об мою душу вытирал ноги. Я тогда не могла понять причин этих тонких психологических издевательств, почти ежедневных, а ведь он сам указывал на причины ясно: «Ты слишком большая для меня». Я не понимала.

Оказывается, он ощущал себя слишком ничтожным…

Я звала смерть, а она не брала меня. Я просто не догадывалась выпить. А мне было очень больно и одиноко. И я металась, не находя выхода из безнадёжного тупика. Извне я не видела никакого проблеска надежды, и тоже заболела душевно, сильно изменилась. Когда-то мне многие говорили, что мой смех похож на серебристый колокольчик… Из всего, что вытравил и выколотил из меня душевнобольной муж, пожалуй, этого жаль больше всего. Я почти не смеюсь с тех времён.

Затем я постепенно выработала свой план, и претворила его в жизнь.

Дружба.

Терять уже было абсолютно нечего, а вот приобрести было можно. Состояние моего несчастного бывшего (я оформила развод) супруга становилось всё тяжелее. Признание в том что я беременна, он пытался выколотить из меня ногами – просто швырял меня об стену до тех пор, пока я не могла уже встать на ноги, затем бил меня ногами, задавая при этом вопросы очень спокойным и ласковым голосом, у него был красивый баритон… По голове много бил. Затем нёс на руках до кровати. Были изнасилования. Я молчала, пощады не просила, это приводило его в ярость. Слёз тоже не было, одна ненависть. О какой семье тут можно говорить? Он проливал только мою кровь, к сожалению он был трусом.

На последнем курсе университета я нашла надёжное убежище у Танечки. Она была необыкновенно заботлива, помогая сберечь мой единственный трофей, выигранный у жизни – мою дочь. Жили мы, конечно, очень небогато, но дружно. Всё пополам. Вернее, гораздо больше с её стороны. Она мне была как мать родная. Наши друзья навещали нас.

При случайной встрече с бывшим мужем у меня начиналась неукротимая рвота, она исчезала, когда он исчезал. Я надеялась никогда больше не видеть его и одновременно не переставала испытывать страстную тягу к нему, ведь я знала и помнила его другим. Это была настоящая душевная болезнь, которая всё ещё не прошла. Однако я выбрала одиночное плавание.

На предложения о новом замужестве отвечала отказом. Со временем это стало традицией. Какой-то иррациональный страх попасть в плен, что ли. Я стала чем-то вроде битой собачонки, которая уже никому не даётся в руки.

80. Я домучивала тогда свой диплом, и, насколько могла, помогала Танечке вести домашнее хозяйство на съёмной квартирке. Она работала в лаборатории совсем рядом, и приходила домой на обед. Мне было хорошо и почти спокойно. Вечерами мы вместе гуляли, доходя до Онежского озера, поворачивали обратно, и разговаривали обо всём на свете до самой ночи, если не до утра.

Затем грянул у меня острый аппендицит (полная реактивная программа – организм сопротивлялся всему и изо всех сил, в т. ч. и беременности). Ухаживали за мной в больнице и навещали все друзья, все подруги, они приходили ко мне каждый день. Ночью это были знакомые студентки-дежурные сёстры и врачи. Днём – обход. Тоже знакомые. Медики, из тех, кто практиковался по данной теме, табунами ходили смотреть и щупать «интересный случай» и узнавали в «случае» меня. «Она слышит? А почему вся подушка в волосах?» «Болевой синдром. Отказ от обезболивания, отказ от наркоза». «Почему отказ?». «Ради ребёнка».

Был один человек, навестивший меня лишь раз, чтобы сказать, что уезжает – отец моей девочки, бывший муж. (Весной 85 года его столкнули с платформы под локомотив поезда в Москве. Хоронили его, как рассказывают, в квадратном ящике. На могиле я никогда не была).

Таня приходила ко мне в больницу после работы. Затем я вернулась под её надёжную опеку.

Как-то к нам стали ходить две маленькие девочки, которых мы кормили супом и вообще, тем, что есть. Их папа – инвалид в коляске стыдился своего ужасающего положения, что дети ходят и побираются по домам, так вот он прятался где-то в сквере неподалёку, дожидаясь дочерей. Как они рассказали, мать пропивает папину пенсию, и он просит подаяние на улице. А их скоро заберут в специальную школу, увезут далеко-далеко… Они заливались слезами по своему отцу, а мы не знали, чем их утешить. Потом эти дети перестали к нам ходить.

В один жаркий летний день мы пошли с Танечкой купаться на карьер, и я решила проделать свой излюбленный трюк – прыгнув в воду, проплыть как можно дальше и вынырнуть в неожиданном месте. Это на восьмом месяце беременности. Конечно, мне не хватило кислорода, и я всплыла, уже теряя сознание, вздохнуть уже не могла, в глазах почернело. Танечка кинулась в воду, она пристально за мной наблюдала, - и вытащила меня на берег. Сама я бы уже не выбралась.

После моих падений в обморок у плиты она взяла приготовление пищи целиком на себя, ничего не комментируя и не жалуясь. Тогда Таня переживала разрыв с одним молодым человеком, который, на мой взгляд, мизинца её не стоил. По вечерам она всё бродила вокруг телефона кругами, ожидая звонка от него, а он всё не звонил. Её глаза краснели, и она шутила и смеялась больше чем обычно, не ревела при мне никогда. Сегодня у неё хороший муж, это наш однокурсник Дима, красивый и высокий, под стать ей. Она почти счастлива, только детей у них нет.

Когда мне говорят, что женской дружбы не бывает, я знаю, что это неправда. В самое страшное и тяжёлое время, когда я могла сломаться раз и навсегда, самую верную дружбу и поддержку я находила именно у женщин. У мамы – всегда и при любых обстоятельствах, а у прочих – тех, которые находились в данный момент ближе, тоже – всегда. Они были истинными сёстрами милосердия и спасателями для меня. Про другой пол мне нечего сказать. Предполагаю, что мужчины разнообразны, но наверняка этого не знаю. Врать не буду. Всю силу женского благородства и великодушия я уже имела возможность узнать. Насчёт мужчин, наверное, всё впереди.

Дорогая Танечка! В том, что у меня есть ребёнок и законченное высшее образование, есть и твоя большая заслуга. Ты была мне настоящим другом в самые тяжёлые времена.

81

Иногда человек старшего поколения может упрекнуть меня в излишней категоричности в оценках: «Как вы можете рассуждать о подобных вещах? Откуда вы это можете знать? Вы и жизни-то не видели! Не можете вы ничего знать об этом и о том!» и т. д.

Да уж могу! Да уж знаю! Да уж видела! И точка.

Когда-нибудь я буду иметь достаточно сморщенный и скрюченный вид, чтобы вы мне поверили? Не верите – проверьте.

Не запомнились мне многие простые вещи – например, цены на продукты. Даже не знаю, почему. Я просто в разные времена или могла купить себе поесть, приобрести что-то из других необходимых вещей, купить подарки друзьям, или же не могла наскрести на буханку дешёвого серого хлеба. Не раз бывало, что вчерашнее относительное финансовое благополучие развеивалось в несколько минут свежими ценниками, и хлеба насущного «днесь» я могла так и не дождаться, и не могла добыть его никаким возможным для себя образом.

81 год с конца августа ознаменовался сугубым ухудшением во всём. Подступала жутко холодная зима. Я практически испытала на себе состояние бездомности – проблемы с жильём были у всех моих друзей, у Танечки тоже – её заставляли съехать из общежития, где она проживала и где приютила меня, а на съём жилья даже мы вместе не могли наскрести. Она, кажется, временно уехала тогда в Мурманск, к маме. Я провела пару месяцев в необустроенной, без мебели, «деревяшке», где за неделю сожгла все дрова, выделенные хозяином квартиры якобы «на месяц». Спала на полу, на матрасе (детская кроватка у нас была, да пара мешков с одеждой). Отдала всё, что у меня было, за этот сарай. Протопить помещение мне так и не удалось. С температурой под сорок я таскалась в поисках работы, пока могла. Не имея прописки, убедила принять ребёнка в садик. Мне пошли навстречу, я уже была более свободна для передвижений.

Еда превратилась в нечто недосягаемое. Был кипяток, был чай и немного сахара. Одну сигарету без фильтра я курила в три приёма. Я превращалась в скелет.

Были предложения о проституции – водилось энное количество неизвестно чем занятых мужчин с огромным количеством денег, предположительно бандитов. Конечно, ни дать работы, ни просто оказать помощь безвозмездно никому они не могли и не желали, просто по своей природе. Кое-кто предлагал брак, были порядочные мужчины и молодые люди, - но и это было немыслимо. Почти ежедневно появлялись какие-то девушки с «интересными предложениями»: например, «поужинать», провести вечер с кем-то («сто долларов за раз, дурёха!»). Или твари прямо говорили, что им надо – без посредников. Тошнило от них, от их сытых физиономий, от их слов становилось только хуже. Хотелось умереть от того, что мне такое можно предложить... Я носилась (или ползала?) в полубезумном состоянии по улицам, почти ничего не видя перед собой. Опять начала заикаться и как будто бредила – такое уже было в моей «замужней» жизни. Не могла я заставить себя сдаться – при одной мысли о том, что однажды это произойдёт, и что наступит такой день, в груди что-то начинало клокотать, и дома я в рыданиях падала на пол… Валялась на ледяном полу. Зола была там везде. Золушка нового времени ни в коем случае не должна идти на бал. Презираю такой мир и такое время. Должна быть у человека хоть какая-то надежда… Не всё помню - я теряла сознание. Только девочка моя меня поднимала. С голоду я обгрызала себе кончики пальцев, тогда же заработала язву желудка. Отчаянье, вот что было – днём и ночью. Оно было непреходящим. Вот такой был для меня 81 год.

 Как я не сдохла тогда? Друзья время от времени делились со мной грошами, полученными на работе, или покупали сухое молоко для моего ребёнка – тогда оно стоило очень дорого, несоразмерно дорого. Я разводила его кипятком. Друзья никогда не просили ничего взамен, никогда. Никакая отдача не принималась. Единственное, что я могла сделать, это постараться не демонстрировать своей нужды лишний раз.

Все знакомые ходили по кругу в гости, пробавляясь чаем и тем, чего ещё к нему дадут. Я поступала так же. Так выживали. Многие именно тогда начали спиваться, кажется, спиртное не дорожало тогда, в отличие от еды. Можно было заниматься продажей наркотиков, легко. Так одни сохраняли себе жизнь за счёт других. Те, кто имел работу, получали мизерные зарплаты с большими задержками, но продолжали ходить на работу – по инерции. В конце концов, нормальные люди именно хотят работать. Для многих тогда работа постепенно превратилась в бессмысленное занятие – по результатам.

Родители звали меня к себе. Они меня не бросали, это точно. Не могу сказать, почему я не возвращалась к ним, слишком это сложный клубок, даже не хочется его разматывать. А со временем это станет для меня тайной, которую я и не захочу разгадывать, и не смогу разгадать.

Есть у меня ещё одна подруга, финка, зовут её очень мило и оригинально («Более дурацкого имени нигде не сыскать, даже в Финляндии», - говорит она сама), поэтому не называю. Я очень её люблю. Обожженная жизнью с ранней юности, она удивительная – сильная, прекрасная… Она заслуживает целой повести, это точно. Летом 98-го она родила вторую свою дочь, и тогда с мужем (он биолог) они были вынуждены заниматься браконьерством. Они жили в лесу, звали меня к себе, чтобы принять в свою семью; зная мои страхи и нужды, хотели меня от них уберечь. Я с каким-то ослиным упрямством не покидала город П., где в дальнейшем меня постигло ещё множество бедствий, больших и маленьких, затмивших те радости, которые, наверное, были, но которые я не могу вспомнить, забыла. Только дружбу не могу забыть. Тогда я узнала очень многое о человеческой доброте, как ни странно это звучит в применении к тем, в открытую подлым и безжалостным годам. На моих глазах множество молодых жизней катилось под гору и разбивалось насмерть.

Некоторые выводы.

Мы как будто были приговорены к уничтожению. Я могу судить об этом из того, что знаю и вижу. После завершения образования я уже никому не была нужна – меня списали заранее в «новом» государстве. Рабочих мест для нас не было. Так же как не нужен оказался мой труд, мои знания, так же не нужны оказались мои дети (пока одна дочь). Это напоминает «селекцию» в фашистских концлагерях, где детей и слабосильных (старых, беременных) отделяли и отправляли на уничтожение сразу, а тех, кого можно было использовать на различных работах, временно оставляли в живых. Разве не это происходит сегодня? Любая физически доступная мне работа оплачивается таким образом, что не компенсирует даже затраченных калорий, то есть меня постепенно поедают. Всевозможные «службы» (читай – части той же машины) через принуждение к отдаче средств за предоставление одних жизненных ресурсов, отнимают другие жизненные ресурсы (абсурдная альтернатива - жильё или пища?), так что я всё яснее вижу рентабельность и выгоду в собственной смерти. Происходит низведение до животного уровня, до скотства, что исключает истинное творчество, и, разумеется, накладывает запрет на родительство. Я подлежу безоговорочному уничтожению, исходя из этого принципа, в отличие от тех, кто может ещё какое-то время «брать больше, кидать дальше», пока не износится и не сломается, тогда настанет их черёд. То, что я ещё живу, просто показывает неповоротливость мясорубки, да ещё защиту близких. Если бы они просто отвернулись и оставили меня наедине с государством, дело пошло бы быстрее.

Я могла бы приносить пользу Родине – при истинно созидательной политике, при другой идеологии, которая бы признавала высшую ценность в человеческой жизни, -  но не при существующем сегодня людоедском режиме.