Порнологика власти и казнённый пол — Леворадикал

Порнологика власти и казнённый пол

куклаЖенщина под «сексуальным взглядом»

Как показывает практика, всякая продукция, в которой чувствуется феминистская направленность, со стороны традиционно настроенной части общества вызывает отрицательный отклик, вне зависимости от того, что именно утверждается. Так, когда американские феминистки написали о том, что сами по себе отношения между полами они рассматривают как нечто непредосудительное, западная пресса начала обвинять их в гедонизме и эротомании. В нашей стране при практически полном отсутствии феминистской прозы литературные критики тоже уже умудрились найти проявления «феминистского эротизма» (правда, вместе с постмодернизмом и прочими «цветами зла»). Однако, как мы все хорошо знаем, в полном противоречии с этим делаются обвинения и обратного характера. Так, когда итальянские феминистки пытались поджечь кинотеатр, где показывали порнографическую кинопродукцию, когда американки сорвали очередной конкурс красоты, было немедленно объявлено, что они старые девы и «синие чулки». Поэтому в такой ситуации остается делать только одно — говорить то, что думаешь, независимо от того, как это будет прокомментировано.

Нужно отметить, что данная часть работы создавалась с наибольшим трудом: писать, почти без надежды найти поддержку со стороны читателя, очень сложно. Автор не ставит себе целью убедить в правоте своих воззрений, понимая, что слишком уж основательно здесь пересматриваются принятые в наше время представления. Наша цель поэтому только в том, чтобы привести аргументы в пользу определенной точки зрения. В связи с этим нам прежде всего хотелось бы обратить внимание на одно обстоятельство, о котором уже говорилось, — это абсолютизация современных нам воззрений: мы живем в условиях такого понимания отношений между полами, которое представляется нам заведомо единственно возможным. Любой намек на какое бы то ни было обсуждение пересмотра системы интимных отношений вызывает в нас ужас. Людям не хочется отделять половые отношения от той «упаковки», в которой они сейчас существуют. Кажется, что интимные отношения тем нам и дороги, что они такие, какие они есть, что они — самая сердцевина того, что связывает нас с миром. Более того, может быть, только для этого мы и живем, только этому и радуемся, и если кто-то хочет отнять и «счастье любви», то это уже чересчур. Тут уже просто невозможно выдержать: пусть что угодно, только бы хоть это было, а то станет совсем тоскливо жить на свете. Тем более что именно такой, привычный нам, всем известный тип отношений между полами и воспроизводится каждую секунду всем строем нашей жизни. Иначе говоря, слишком многое связывает людей с существующей поныне системой чувственности, чтобы от нее можно было отказаться легко и без сожаления. Тем не менее рассматривать структуры нашего телесного режима, его «культурную арматуру» все же необходимо, как бы больно это ни было[[Разумеется, не только автор этих строк проявляет интерес к проблеме сексуальности с гендерных позиций. Некоторые ведущие теоретики феминизма стоят по сути дела на тех же позициях. Однако автор сформулировала свои воззрения самостоятельно (и, следовательно, несет за них полную ответственность). Когда в наши руки попала литература сходного содержания, она только укрепила нас на этих позициях.

Одним из наиболее общих предусловий бытия человека на земле является необходимость взаимодействия людей. Однако характер этого взаимодействия может быть различным. В эпоху господства патриархатных норм общее реальное отношение связи между людьми принимает специфические объективированные формы — психологи называют это «фиксацией». Поясним, что мы имеем в виду. В действительности налицо только факт того, что люди могут нормально существовать лишь в ситуациях взаимной связи (которую в Христианстве и называют «любовью»). В условиях патриархата постепенно утрачивается понимание значения представлений о «любви к ближнему», они замещаются на некий субститут «половой любви». В результате теряется важнейшая связь (и адекватное понимание баланса) между взаимными человеческими обязательствами, на которых базируются основы общей жизни людей, и порядком условий продления рода человеческого — начинается возгонка именно «полового» момента. «Любовь» вместо значения связывания людей в совместных действиях незаметно принимает форму резко выраженной «фиксации» на «объекте» (которую к тому же предлагается еще и выполнять по правилам сексуального «этикета»). Такая редукция — сведение, переведение с одного уровня участия на другой — выводит из игры факторы духовного, смыслового характера, это постоянное будирование одного только сексуального компонента, поддержанного другими условиями существования людей, не может не откладывать деструктивного отпечатка на весь порядок существования индивидов.

Почему мы вообще в этой работе говорим о сексе? Потому что женщина в головах большинства людей связана с сексом? Если бы мы говорили о сексе на этом основании, то противоречили бы себе. У нас мотивы совершенно иные. Продолжая разговор о микрополитических условиях складывания норм, мы говорим о сексе потому, что будем дальше разъяснять вопрос о том, что представляет собой политика в ее современном варианте, когда она особенно очевидно представлена как микрополитика, то есть политика, осуществляемая «на телах», а не в своих традиционных сферах.

В наше время часто можно слышать слова о том, что больше не существует тех запретов, которые раньше были столь очевидны. Действительно, можно сказать, что некоторые запреты пали, но следствием этого оказалось отнюдь не обретение свободы, как это хотят сейчас представить. Перед нами пока только «смена декораций» в том смысле, что цензура практически как была, так и осталась, но, если раньше действовал один тип цензурирования, то теперь действуют другие. Если раньше возбранялось произносить какие-то определенные фразы (например, нельзя было говорить: «социализм — неудачный вариант общественного строя»), то теперь можно произносить подобные фразы. Однако происходит это не потому, что собственно свободы стало больше, а потому, что сказанные людьми на улице фразы, будь они какими угодно, сейчас вообще политически нерелевантны, поскольку политика переместилась в другое место. Она теперь работает не «в умах», а «на телах», то есть на микроуровне.

В частности, нам в виде последнего достижения преподносят, что «сейчас у нас есть секс», а раньше как будто бы «секса не было», и, следовательно, налицо некоторое освобождение. Это представляется настолько очевидным, что все, кто намерен хоть что-то возразить, обязаны тут же почувствовать себя ретроградами и старыми девами, которые зловредно преследуют здоровую и задорную молодежь, естественно, полную желания заниматься сексом. Но на деле все, к сожалению, совсем не так безоблачно и не так безобидно.

Прежде всего уточним: по нашему мнению, раньше секс тоже «был», но его понимали как феномен для интимного употребления, а сейчас под именем свободы на деле осуществляется довольно откровенное вторжение общества в эту сферу, то есть, скорее, можно сказать, что у нас не «появился» секс, а что нас начали к нему побуждать, а это не совсем одно и то же (в действительности начали побуждать говорить о сексе, а уже через это и побуждать к самому сексу). Конечно, с этим утверждением можно не согласиться, но, как кажется, такое побуждение все-таки есть, и мы постараемся это аргументировать. Разве можно по-иному оценить, например, высказывание газеты МК от 8 марта 1991 г. (которое мы уже приводили) о том, что ЭТО нужно делать 300 раз в году? А регулярно выпускаемые «учебники по сексу» для молодежи со специфической, вполне определенной — «крутой», интерпретацией половых отношений? Если не побуждение к сексу, то как в таком случае оценить всю работу, проделанную в огромном масштабе СМИ в газетах, на радио, и особенно теперешний стиль и характер передаваемой продукции ТВ? Вспомним, сколько раз в день нам показывают по ЦТ эротические фильмы (если учесть все программы)! А за пределами Москвы, на всем пространстве нашей «необъятной родины», из двух фильмов, которые вечером показывались в кинотеатрах в течение 1990-1993 гг., по сведениям, полученным из Кинопроката, один фильм был обязательно эротическим. Разве это не специфическое культурное побуждение к сексу? Если нет, то что же тогда называть побуждением?

Нам не хочется замечать, что само слово «сексуальность» мы употребляем весьма расширительно, подразумевая под ним феномены весьма разные. В нашем представлении сексуальностью покрывается широчайший спектр взаимоотношений людей, при этом подоплека столкновений человеческих судеб может быть головокружительно многообразна, воистину трагичными могут оказаться пути биографических экзистенциальных «сшибок» двух разнополых (и однополых) людей, однако наше общество не утруждает себя осознанием подобных ситуаций, отсылая «трудные случаи» по ведомству того, «что понятно». Если приглядеться внимательно, мы легко заметим, что под сексуальностью понимаются явления иногда по сути дела противоположные по содержанию и это никого не смущает.

Когда мы говорим о сексе, то, на первый взгляд, кажется, что речь идет о «постельных ситуациях», которые связаны, во-первых, с получением удовольствия на уровне ощущений и, во-вторых, с деторождением. Попытаемся показать, что ни к тому, ни к другому наш секс непосредственного отношения не имеет. Прежде всего нужно предупредить, что, с нашей точки зрения, здесь совершается подмена. Сейчас принято считать, что секс — это какие-то абстрактно понимаемые половые отношения между индивидами, имеющими различную, также абстрактно понимаемую анатомию, однако на самом деле под этим видом прокламируется совершенно конкретное отношение, которое жестко предписывает индивидам разного пола те или иные модели поведения и чувствования. Нужно сказать, что в абстрактном виде вообще никто никогда половых отношений не наблюдал, а в конкретном виде они всегда регламентированы, причем эта регламентация поддерживается и усиливается всем строем социальных систем, существующих в культуре в течение последних тысячелетий, систем, которые достаточно отличаются одна от другой. И если культура свою работу такого рода скрывает, значит, это неспроста. Значит, почему-то нужно, чтобы дело было преподнесено так, что это якобы «сама природа» предназначила индивидов к такой интерпретации половых функций, которая имеет вид сексуальности, то есть строго регламентированного поведения, основанного на отношениях обладания, с одной стороны, и подчинения — с другой.

Если присмотреться повнимательнее, то станет ясно, что «сама природа» этого не могла предположить в принципе: здесь противоречие заложено с самого начала, поскольку собственно природное состояние никаких отношений подчинения и подавления не предполагает. В природе как таковой власти вообще не существует — это изобретение чисто культурное. Отношения господства и подавления связаны с условиями коммуникации.

Получается, что только в культуре (и только в культуре нашего типа) отношения между мужчинами и женщинами расписываются по схеме, которая постоянно замалчивается, но на деле также постоянно и продляется и воспроизводится: по схеме, которая складывалась постепенно и сейчас, ко времени ее более или менее полного утверждения, получила у психологов (психологов отнюдь не только феминистской ориентации) квалификацию садомазохистской. Сейчас мы переживаем как раз тот момент, когда такая интерпретация половых отношений вошла в свой апогей и стала видна арматура складывания этого понимания, стало видно, как оно формируется, от чего зависит, какие условия предполагает.

В частности, только теперь стало заметно, насколько насильственно такое понимание половых отношений как раз именно «по природе» (если вообще здесь уместно говорить о какой бы то ни было «природе»). Становится все более понятно, что нужно было долго извращать людей: мужчин в сторону вменения получать самоубийственное удовольствие от унижения женщины, женщин — в сторону противоестественного удовольствия от надругательства над своим телом и духом, то есть нужно было долго приучать человечество к тому, что мужчина изначальный садист, а женщина — по сути своей мазохистка. Практически каждый человек заново вынужден решать для себя нелегкую задачу идентификации со схемой действий, предписанных его или ее полу. Сплошь и рядом, движимые императивами нравственности и сострадания, мы отказываемся от этих схем и в этом случае сразу же ощущаем всю тяжесть взятого на себя обязательства и обнаруживаем себя один на один со всей мрачной традицией последних тысячелетий.

Эта невидимая миру борьба возобновляется непрерывно в сердце каждого из нас, и тот факт, что до сих пор принято делать вид, что все в порядке, ничего по сути дела не меняет. Над нами продолжает тяготеть груз двусмысленного (чтобы не сказать пагубного) условия, дающего важнейшие — и поэтому скрытые — основы тех рамок, в которых развертываются возможности человеческого существования. Если бы садомазохистская схема, которая была заложена в основание этой культуры, была естественна (или хотя бы неестественна, но действительно полностью культурно адекватна), то сама постановка этого вопроса была бы принципиально для нас закрыта: эта проблема всегда оставалась бы «на невидимой стороне луны». Действительно, вполне можно представить себе такую ситуацию: существует тип культуры, при котором никому в принципе не может прийти в голову мысль о том, что садомазохистская подоснова распределения половых ролей — это нечто предосудительное. Однако на деле этого нет. Следовательно, тот факт, что нам такие мысли доступны, показывает, что в этой культуре изначально заложена не только сама схема, но изначально же — втихомолку и поэтому нечестно — заложена и наша невозможность с ней смириться. И теперь культура работает, предполагая, что сводить баланс этой глобальной динамики, допустимо только ценой постоянного возобновления болезненной, зачастую разрушительной для психики ситуации скрытого, но узаконенного аморализма.

Такой тип культуры может обеспечивать продвижение только за счет наличия постоянного конфликта и острого психического и нравственного дискомфорта. Здесь в грубой форме постоянно предполагается необходимость некоего сверхчеловеческого усилия по преодолению нравственных оснований. Когда эта ситуация развертывалась в условиях существования традиционных обществ, то там была сильная установка на религиозно-нравственную ориентацию и поэтому такая схема еще как-то работала. Но в новых условиях, когда нравственные ценности становятся (через средства массовой информации) добычей политических «элит» и предметом их манипуляции, сама возможность преодоления нравственных оснований (непосредственно ориентированная на наличие садомазохистской нормы) быстро становится моментом в политической игре, а пресловутые «сексуальные отношения» неожиданно превращаются в новую ее карту.

Посмотрим, какой механизм при этом применяется. Как представляется, это происходит через организацию особых условий, в которых обсуждают секс, когда сам разговор о сексе выступает как форма запрета на осознание культурного, то есть гендерного характера половых отношений. Вся современная политика в этой сфере направлена на осуществление (как мы уже упоминали) запрета через замещение. Весь широчайщий комплекс отношенй между полами, переводится в план связей, организованных только и исключительно на сексуальной основе, а далее действует микрополитическая по своей сути кампания прославления сексуальности. Секс сейчас стал, таким образом, самой существенной формой запрета на обсуждение гендерных вопросов. Эта почти невидимая грань, которая отделяет одно от другого, чрезвычайно важна.

При этом все претензии современных политиков (включая СМИ), на то, что им удалось наконец сказать какую-то правду о половых отношениях, которую до них якобы не решались сказать, претензии на некую особую чисто мужскую серьезность (очевидно, что такие претензии есть) — все они в данном случае рушатся с самого начала, поскольку предлагаемое ими понимание половых отношений никоим образом не может рассчитывать на объективность. Это особенно хорошо заметно сейчас, когда в нашей стране оно стало господствующим. Утверждение сексуальной интерпретации половых отношений реально привело только к возникновению специфической формы массовой социальной болезни — формы патриархатно ориентированного политического фантазмирования, которое направлено на тело и имеет явно выраженную гендерную подоплеку.

С нашей точки зрения, сексуальность как культурное взвинчивание тела до определенной кондиции, имеет прежде всего отношение к неврозам, а уже во вторую очередь к половым проблемам через которые оно себя только открывает. Под видом широко разрекламированной свободы, современное общество открыло только те каналы, через которые люди получили возможность «есть друг друга поедом». Сейчас становится все более очевидно, что основная наша проблема — невротическое неблагополучие: оно сконструировано как фон, на котором развертываются другие жизненные коллизии.

В последнее время мы все чаще замечаем, что люди реагируют на ничтожные проблемы как на катастрофические события — это особенно касается молодежи, хотя печатью невроза отмечено все наше общество. Мы имеем в виду постоянно возобновляемые нелепые семейные ссоры, нередко приводящие к распаду семей, нервные расстройства, иногда и суицидальные случаи, мотивированные абсолютно никчемными поводами и т.д.). По нашему мнению, подлинной причиной тут служит сам тип культуры. На закате своей истории, ослабевая, патриархат все более раскрывает свою арматуру. Спекулирование на неврозах всегда было основным условием его существования, но сейчас становится все более понятно, что как мужчины, так и женщины невротизированы именно через патриархатные каналы норм «женственности» и «мужественности».

На протяжении всего этого повествования мы обсуждаем, как именно этот тип культуры невротизирует женщину путем внушения ей представлений о своей неполноценности. Как нам кажется, именно он повинен в том, что женщина часто ведет себя неадекватно, когда она действует в соответствии с культурными правилами своей эпохи (или когда делает недостаточно продуманные попытки защищаться от этих правил). Но идет столь же жестокая невротизация и мужской половины человечества. Попытаемся коротко упомянуть о механизмах, которые здесь используются.

В этом случае невротизирование начинается с накачивания стремления «позволять себе», которое рассматривается как, по существу, мужская прерогатива: крайняя степень неуравновешенности в общении (даже с незнакомыми людьми, например, в транспорте), дух нетерпимости и необоснованных придирок по отношению к «другим», общение в условиях как бы постоянной угрозы истерического припадка или даже неспровоцированного нападения. Неспособность отдать себе отчет в последствиях содеянного рассматривается сейчас как нечто, если и не естественное со стороны мужчины, то уж во всяком случае как нечто извинительное. Для женщины такое поведение рассматривается как крайне нежелательное, а для мужчин вполне допустимое.

Мало кто замечает, однако, что все это имеет своим основанием логику взвинченного и сексуализированного желания. Все эти феномены можно более или менее удовлетворительно объяснить, на наш взгляд, только в том случае, если учитывать их резкую патриархатную направленность и то, что они (эти как бы своего рода желания, выражающие особую форму нехватки) отлично контролируются патриархатной ориентацией нашего общества и производятся именно в ее интересах. Иными словами говоря, сама новая «свобода» непосредственно ориентирована сейчас на это взвинченное сексуализированное вирильное поведение. Нам попросту очень не хочется замечать, что эта «свобода» практически понимается как только мужское достижение (женская же «свобода», по сути дела, сводится к обслуживанию мужской).

Основное, на что хочется обратить внимание, — это тот новый момент, что свобода в нашей повседневной реальности интерпретируется сейчас в весьма специфическом стиле и в строго определенных рамках. Поясним, что имеется в виду. Дело в том, что в соответствии с предписанной нормой «изнанка» мужского бытия должна быть определена весьма однообразно — она должна представлять собой постоянно повторяющееся стремление к «запрещенному». Так должно быть построено мужское подсознание. Таких же «запретов» сформировано только два: порнография и уголовно наказуемая деятельность. Мужчине неявно, но весьма жестко предписывается стремиться к сексу именно в его порноинтерпретации и к различного рода уголовным деяниям — в пределе к убийству или хотя бы к возможности иметь оружие. Таким образом, механизм этой «культурной техники» состоит в том, что к этим искусственно навязанным запретам возбуждается интерес, затем этот интерес продолжает неуклонно подогреваться и в результате, наконец, торжественно «снимается», но «снимается» в весьма специфической форме, а именно так, что проблема-то не решается, поскольку способы снятия подбираются такие, чтобы оставалось постоянное ощущение «горькой конфеты», ощущение невротического дискомфорта и чувства смутного недовольства собой, которое мужчина должен по неписаным правилам этой культуры немедленно перенести на женщину, что он постоянно и делает (нередко с подачи средств массовой информации, полностью вовлеченных в эту политическую игру).

Действительно, если вспомнить, что нам показывают по телевидению, мы должны признать, что в многочисленных, постоянно повторяющихся сюжетах все идет удивительно однообразно: как только кончается эротика, тут же начинается драка; как только кончается драка, едва только произносится пара фраз, и опять начинается эротика. «Пиф-паф» — половой акт, опять «пиф-паф», опять половой акт, опять «пиф-паф»… и так по много раз в каждом фильме, а потом то же самое в другом точно таком же фильме. Время, отпущенное на связующие эпизоды, уже приближается к нулю.

Подпишитесь на нас в telegram

При этом обратим внимание на то, что фильмы, которые показывались раньше, говорили «о реальности», а теперь произошел незаметный, но весьма важный сдвиг: предметом повествования стали фрагменты подсознания. Кино занимается одной и той же работой — все время прикасается к болевым точкам запрещенных желаний (инспирированных, конечно). Между тем, по стилю кинопродукции, ее тону, работе со светом и т.д. можно проследить, как вместо реальности идет отсылка к кускам фантазмов, фрагментам подсознательных картин. Их разоблачает невероятный темп, ржаво-красный, темно-синий или серый фон, специфические интонации и музыкальное оформление, помогающие воспроизведению готовых отдельных кусков подсознательного материала. Этот мало заметный трюк на деле играет важнейшую для культуры роль, поскольку подсознательный материал — это материал весьма особого свойства. Бесчисленное воспроизведение сюжетов, связанных с порносексом и уголовными деяниями (с убийствами или сценами драк, пыток, обязательно с нанесением разного рода телесных повреждений), играет важнейшую политическую роль. Оно приучает население жить в «новом режиме», где место реальности заняла наррация — рассказ, выполненный с весьма пристрастных позиций — с точки зрения страдания, связанного с мужским неврозом.

И опять становится понятно, что не случайно мы постоянно видим сейчас по телевидению, как льется кровь, не случайно показываются пытки, боль, изуродованные тела: этот криминальный опыт обнаруживает свое родство с опытом секса. Грубое стремление получать удовольствие от «ковыряния в живом, кровавом человеческом мясе» — это и есть то общее, что роднит между собой секс и преступление, которые эта культура навязывает в своеобразном «наборе». И странно было бы этого не замечать.

По нашему мнению, именно патриархатная направленность культуры ответственна за сложившееся положение дел. Именно она сейчас заинтересована в том, чтобы побуждать население к криминальным деяниям. Мы дошли уже до того, что даже под правами человека понимаем часто права преступника, и основной интерес этой культуры направлен на то, что может быть поводом к возгоранию мужской агрессии. Не случайно все, что сюда подходит, имеет сейчас шанс развернуть свои возможности сквозь призму мужского невроза. На это постоянно тратятся немалые деньги. Идет такая игра, по условиям которой можно законно умножать количество агрессивности, нанимая, например, целые армии и применяя вторичную, уже дозволенную, жестокость для поддержания порядка, потому что прежде уже была допущена жестокость, уже текла кровь (замечательный способ создавать новые рабочие места для мужчин!).

Эта «канализация» маскулинизированного, сексуализированного подсознания видна теперь весьма четко. Она претендует на право быть основой для пересмотра самих легитимирующих оснований культуры, то есть сделана попытка пересмотреть сами культурные предусловия нашего бытия в сторону поворота якобы к традиционной направленности, а в действительности — к созданию нового режима, где место реальности занимают фантазмы.

Именно основные архетипы маскулинизированного подсознания, изнуряя граждан назойливым и монотонным повторением, пережевываются многократно изо дня в день, и еще раз подчеркнем: это уже не кино в строгом смысле: под этим предлогом идет массовое гипнотизирование — минуя разум, внушаются прямо в подсознание патриархатные нормы через порно- и уголовные сюжеты. Таким образом, власть имеет отношение не только к политике в ее традиционном смысле, но она имеет отношение и к формированию подсознания.

Мы стоим на пороге новой ситуации, когда после слома прежних микрополитических норм начнется оформление нового культурного схематизма. То, что происходит сейчас, можно охарактеризовать не столько как период экономических реформ, сколько как период складывания иного «политического бессознательного нации» (термин американского исследователя Ф. Джэмисона). Это иное «политическое бессознательное нации» будет иметь некоторые новые структурные составляющие, новый тип телесного фантазмирования, который всегда неминуемо лежит в основе других культурных норм. Во всяком случае можно сказать, что прежние типы — как традиционный классический, так и современный режим с его девизом «позволять себе», формирующий условия фантазмирования на патриархатной основе, — сейчас не могут успешно выполнять свои функции, об этом красноречиво свидетельствует наше прошлое последних лет, когда страна потеряла значительную часть своего человеческого и производственного потенциала, а из этого следует, что этот новый тип должен быть наконец-то лишен патриархатной направленности, — только при таком условии страна имеет шанс на выживание.

Но раз уж мы принимаем, что секс через садомазохистскую интерпретацию половых отношений связан с властными функциями, то мы должны принять и то, о чем практически и говорим: что секс всегда политизирован (ведь сущность политики — это осуществление властных отношений), а значит, слова «естественный секс» — нонсенс, идеологизированная выдумка, созданная с целью скрыть культурную механику, которая создает действительный политизированный порядок современной половой жизни. Вопрос только в том, какова суть этой необычной политики. Попытаемся показать, что разговор о современной политизации половой жизни только на первый взгляд выглядит как натяжка, а на деле это уже давно самая что ни на есть обыденная реальность.

Вероятно, многие из нас помнят, что средства массовой информации неоднократно писали в начале перестройки о том, что мужчина «по своей природе зол», и, значит, совершенно нормально и естественно, что женщина является предметом его постоянного насильственного вожделения. Вывод из этого практически (без громогласных объявлений, конечно) делался такой, что теперь, когда мы стали честнее и мужественнее и смотрим, наконец, правде в глаза, мы должны с этим все-таки смириться и что к этому нужно как-то привыкнуть. В учебниках по сексу неоднократно педалировалась мысль о том, что «мужчина, увидевший девушку, прежде всего обращает внимание на ее ягодицы и грудь — и это нормально для его отношения к женщине». Указывалось также, что особенно возбуждает мужчину совсем молодая женщина (возраст все более снижался) и что это тоже можно понять. Отсюда делались попытки если не оправдания, то как бы объяснения ситуации постоянных преступлений на сексуальной почве. На наш взгляд, такое положение дел показывает только лютую нехватку, дикое напряжение вожделения, которое весьма жестко и насильственно вменяется мужчине потому, что по этой логике мужчина — это всегда, по самой своей природе — скрытый садист, получающий удовольствие от страдания другого человека.

Таким образом, секс выступает как неприглядный опыт, при котором кто-то получает возможность добыть для себя энергию без опосредования через реальность, впрямую, через полукриминальный способ воздействия на тело другого человека (в пределе секс понимается вообще как «нечеловеческое» мероприятие, как обезличенная живодерня). Это разрешенная попытка возместить свою энергетическую нехватку через грубое вторжение в энергетический баланс другого, разрушающее его идентичность. Этим объясняются попытки использования детей для сексуальных целей — их энергия более доступна и более привлекательна, чем энергия взрослых. Секс, таким образом, имеет прямое отношение к заполнению энергетической нехватки, но не имеет прямого отношения к проблеме продления рода человеческого, как это кажется на первый взгляд. Напротив, он укоренен в системе построения не природных, а именно культурных пространств.

И совсем не случайно, что порнопроблематика сейчас ставится на повестку дня, поскольку женщина рассматривается здесь именно сквозь призму порнопарадигмы — это и есть при теперешнем понимании отношений между полами ее непосредственное место, которое уготовано ей в соответствии с логикой мазохистской схемы. Приверженцы порнографии стараются включить ее в число нереализованных ранее (при тоталитаризме) прав, наука (в лице достойных представителей нашей сексологии, которые сделали себе на этом солидный финансовый капитал) взялась за доказательство весьма сомнительного тезиса о социальной пользе порнопродукции. Через эти каналы порнография вписывается сейчас в структуры не только нашего бытия, но и науки.

Для нас сейчас, впрочем, важно другое — что наличие порнопарадигмы проявляется в самом нашем бытии повсеместно, и даже если говорится, что хотят научить, как достичь женского оргазма (разумеется, технически научить, поскольку даются, большею частью, квазифизиологические инструкции), речь всегда идет строго об одном и том же — о доказательстве мужского успеха. Боль и страдание, за редким исключением, понимаются как норма для женщины, как заложенные в саму конституцию женского тела. Такое понимание поддерживается всем строем современной культуры — художественной литературы, кино, и т.д., а не только масс-медиа. Оно, это понимание, принадлежит к числу таких пределов, которые «не прейдеши», иначе произведение не будет оценено как современное. Поэтому для преодоления этого «биологицистского» способа обсуждения нужно помнить, что он осуществляется главным образом контекстно, следовательно, для возможности отказа от этой «идеологии боли» необходим, например, иной тип литературного анализа и т.д., то есть это должен быть анализ, изначально учитывающий искривления, связанные с отношением к женщине как привычно живущей «не для себя». Например, в порноспектакле женщина всегда «раздета». Это означает, что она — не голая (поскольку голая она — для себя), а именно «раздетая» для другого.

Суть в том, что женщина через секс всегда «должна быть опозорена», но опозорена не просто по случайности здесь и теперь происходящего факта, а в окончательном и вневременном смысле, ее идентичность должна быть разрушена, это нужно для того, чтобы мужчина мог получить доступ к женской энергии. Значит женщина должна быть опозорена по сути дела не одним каким-то мужчиной, а анонимным культурным вердиктом, который должен быть ей вынесен. Поэтому такой дискурс, как порно — это явно гендерный дискурс, хотя, как ни удивительно, этого не замечают и даже наивно вообще не ставится вопрос об обнажении мужского тела. Идет явное подыгрывание только одной из сторон, и накладывается запрет на обсуждение этой асимметрии. Как только мы обратим внимание на этот культурный трюк, станет понятно, что практически вся стратегия отелеснивания сейчас осуществляется в рамках порнопарадигмы.

Чего же можно ждать от типа культуры, который допускает такие чудовищные компромиссы в сфере самых изначальных предусловий, которые лежат в основе формирования всех других культурных норм? В этом смысле вопросы легитимации, вопросы права этого типа культуры на дальнейшее существование становятся все более явно проблематичными.

Далее, часто можно слышать фразы типа: «Секс ведь необходим, нужно же как-то рожать детей, а то человечество просто вымрет». Это верно в том смысле, что половые отношения существуют именно ради продления рода человеческого, однако в современном их понимании они донельзя направлены в другую сторону. Вопрос о том, рожать или не рожать детей, подменяется тем, что их вменяется рожать только при соблюдении вполне четко заданного понимания отношений между полами. На это соблюдение и уходит главная часть сил, а культурный результат такого понимания настолько противоестествен, что детей практически рожают все меньше и меньше, поскольку половые отношения предписано превратить в секс, а секс — это отнюдь не «естественное, самой природой данное понимание полов», а всего лишь определенный способ культурной обработки индивидов, который настолько античеловечен, что разваливает в настоящее время все смысловое поле нашей совместной деятельности, а не только непосредственно сферу взаимоотношений между полами.

В связи с этим часто приводят аргумент, который, по мысли тех, кто его приводит, должен автора данной работы — агрессивную феминистку — поразить наповал: обращают внимание на то, что сейчас продолжительность жизни мужчин — только 59 лет. При этом само собой подразумевается, что «феминистка» должна быть «против мужчин» и ей такой аргумент должен, что называется, «колоть глаза», как будто она в этом виновата, и попалась с поличным. Так вот, на деле тут все наоборот. С нашей точки зрения, факт низкой продолжительности жизни мужчин свидетельствует как раз о том, что патриархатная культура, которая так буйно процветает благодаря трудам СМИ и консерваторов от политики, в настоящее время работает против мужчин так явно, как никогда. Именно она довела мужчину «до жизни такой» (в том числе и до такой продолжительности жизни). И чем грубее будет патриархат, тем в худшем положении окажется мужчина. На деле этот тип культуры никогда и не стремился реально действовать в интересах мужчин, он только постоянно пытался «позолотить пилюлю», показывая всячески те привилегии, которые он доставляет сильной половине человечества. А в реальной действительности все происходило наоборот. И осуществлялось это за счет того, что способ одаривания этими привилегиями был таков, что он сам заставлял за их получение платить приобретением психического и нравственного дискомфорта — цена непомерно высокая.

Ведь именно на долю мужчины этот тип культуры всегда оставлял самые неприглядные функции: убийцы, поскольку история в патриархатном обществе осуществляет себя через убийства и захваты чужих земель; насильника, поскольку изнасилование это не просто чье-то преступление, а один из социальных институтов современной культуры. В последнее время к этому прибавилось некоторое малозаметное принуждение быть «не-умным», поскольку современный режим практически устраивает, чтобы входящие в него индивиды мужского пола не очень задумывались о своем положении. Те, кто задумывается, как-то нежелательны. Ведь, обратите внимание, обычный мужчина в современном его понимании должен скорее действовать, чем думать, а думать за него будут другие (те, кто непосредственно принимает решения). Как-то не принято замечать, что сейчас мужчине практически возбраняется заниматься чем-либо из того, что раньше считалось «возвышенным», нынче это рассматривается вообще как признак расслабленности и мужской несостоятельности, это как бы оставлено «для стариков, которые ничего не понимают», а «сильный мужчина» должен быть «крутым», то есть принимать на себя наиболее отвратительные огрехи этой культуры. Так что на деле-то мужчины сейчас явно страдают от такого понимания половых норм: они тоже введены этим патриархатным порядком в очень тяжелое положение, просто об этом опять-таки не принято говорить вслух. Не принято признавать, что существует специальный тренаж, «массовая дрессура населения», возгонка вирильности и агрессивности для одних, критика «ужасных плодов равноправия» для других. Цель всего этого — сформировать сам объект отнесения, то есть сформировать через знаки тот культурный режим, которому должен соответствовать мужчина и должна соответствовать женщина, а уже тем самым (через это долженствование, то есть косвенно) сформировать и такие социокультурные знаки, как «мужчина» и «женщина». Как это происходит?

Первым шагом является складывание специфической мужской «нехватки», которую предлагается преодолевать через использование агрессивности. Такой дискомфорт в самочувствии мужчин виден сейчас везде и во всем, и не случайно потребность восполнить свою нехватку за чужой счет рассматривается как вполне допустимое поведение, которое тоже проявляется во всем, вплоть до ситуации на улице, когда водители-мужчины не соблюдают элементарных правил движения, стремятся проехать по тротуару или на красный свет, остановиться на остановке городского транспорта, постоянно терроризируют пешеходов только на том основании, что они — в машине, давая понять, что они могут наехать и сбить насмерть. Это все та же демонстрация силы с неосознанной целью самоутверждения, восполнения энергетического неблагополучия. Из рассказов знакомых мы знаем, что так ездили в Бразилии и Аргентине. Это — тот же стиль доктрины мачисмо, которого в России не было и который предполагает наличие не очень умного, дурашливого и безответственного, направленного только на себя самого мужчины.

Вообще чересчур многое из того, что нас сейчас окружает в действительности, является способом возмещения этой культурно организованной нехватки, слишком часто стало заметно, как мужчины бегут от своего невроза, по ходу дела воспроизводя его. Как мы уже говорили, подлинной целью «налаживания» так называемой деловой активности является организация условий воспроизведения того же самого невроза — стремления к самоутверждению, а отнюдь не желания или способности создать и поддерживать действительно деловую активность. Заработать деньги — вот цель, которая является не столько целью капиталистического хозяйства, сколько целью нашего сегодняшнего активизма. Заработать деньги, чтобы потом удовлетворять свой энергетический дискомфорт. В головах у наших мужчин поэтому и есть только две упомянутые уже нами навязчивые идеи — порно и уголовно наказуемая деятельность, потому что именно они являются наиболее полным выражением стремления как можно быстрее и легче восполнить нехватку, которая снедает мужчину каждую секунду его существования.

Как мы уже говорили, одну из основных ролей в утверждении этого режима взяли на себя теле-, кино- и радиожурналисты. Они обеспечили такой режим коммуникации со слушателями и зрителями, при котором женские гениталии стали символом перестроечного юмора, скабрезным карикатурам не было числа, надругательство над женщиной стало воплощением хорошего тона как такового, в результате всего этого даже помещения некоторых детских садов были переоборудованы под бордели — это была наша реальность, в которую мы погрузились на десять лет, сейчас еще любой взрослый человек это помнит и может подтвердить, что это действительность, а не зловредные натяжки. Просто нам как-то не хотелось этого признавать. Мало кто обращал при этом внимание и на то, что человеческое тело понималось как тело репрессируемое. У нас привыкли говорить о том, что социализм репрессировал интеллект, но нужно признать, что патриархат репрессировал тела, а это значительно более глубинный тип репрессии, его путь пролегает через формирование подсознания, хотя у нас по-прежнему продолжают считать, что подсознание — это нечто биологически данное раз и навсегда.

Необычайно важную роль здесь играет также и, собственно, тот способ, которым социализуется человек. Он должен сформировать то, что называется «взрослое» отношение индивида к жизни. Конечно, вырастание, формирование «зрелого» индивида — здесь отнюдь не только проблема анатомии. Зрелость — это то, что открывается в определенное понимание отношений между людьми, и прежде всего сексуальных отношений. В нашем обществе в качестве зрелых рассматриваются только люди, считающие приемлемым для себя образ жизни, который нам навязан с его порядком постоянного будирования сексуальных проблем и связанных с этим стандартов поведения, моды, распорядка дня и массы других требований, которые должны приниматься как само собой разумеющиеся и естественные. Например, дискотеки и другие «тусовки», на которых знакомятся индивиды разного пола в строго определенных условиях — при этом жестко задан не только тип одежды, но и стиль речи, позы, тон. И заданы, разумеется, во вполне определенном смысле.

Самое же основное заключается в том, что вся навязчивая логика этого нескончаемого сексуального спектакля неотрывна от логики развития и распределения, предусмотренной рынком потребления. Это он могущественной рукой формирует очередной стандарт на музыкальный стиль и новые танцевальные фигуры, не говоря уже обо всем остальном. Маркетинг — схватывание разнообразных будущих социальных тенденций и немедленное переведение их на рыночный язык и в денежное исчисление. Модно-немодно, информативно-неинформативно, красиво-некрасиво — это только особые средства, средства переведения чего угодно на язык потребления, а также активное формирование этого потребления.

Хочется обратить внимание на то, что в рамках этой культуры остается только то, что можно выразить в форме более или менее технологизированного стандарта (поэтому она и патриархатна), для того чтобы затем оценить это в денежном выражении. Остальное вычеркивается. Что касается России, то ей теперь навязывается особый тип «перепотребления», вызванный не нуждами человека, а интересами процветания нашего уродливого «рынка» (а также «правильного» западного рынка). Все более безудержное и оголтелое торжество консьюмеризма приводит к тому, что потребление оказывается основным героем этого жизненного стиля. Иначе говоря, в наше время найден способ, позволяющий рассматривать сам секс как объединение Желания и Рынка. Задача принуждения к сексуальному соединению отдельных лиц решается путем соединения в тандем конструирования Человеческой Мотивации и конструирования Потребления как таковых.

В этом отношении секс в своем предельном выражении, как таковой, по нашему мнению, выступает как некоторая «утешительная премия», которая выплачивается тем, кто не в состоянии занять себя сам, не в состоянии отвечать за свои поступки и оказывается ведомым. Просто способы, которыми общество «платит отступного» в разные моменты истории основательно различаются, но суть остается прежней.

Здесь важно подчеркнуть, что принципы взаимоотношения между полами связаны с типом хозяйственной организации и, чтобы поменять эти принципы, нужно соответствующим образом учитывать и изменения в типе хозяйствования и наоборот. Вполне закономерен тот факт, что основной проблемой для нашей страны является мужская нехватка, она здесь предусмотрена структурно, под нее рассчитаны все остальные моменты общественной жизни. Эта проблема еще ждет своего специального и систематичного анализа.

Суммируя то, что мы сказали ранее, подчеркнем, что половые отношения не обязательно должны осуществляться в форме сексуальности, только в условиях патриархатной культуры действует механизм формирования садомазохистских проявлений подсознания. С нашей точки зрения, человеческое подсознание — это отнюдь не место пребывания «естественных», «животных», «природных» инстинктов, а место политической спекуляции на телах, законы подсознания отнюдь не раз навсегда данные законы. Подсознание формируют, можно сказать, формуют, и весьма бесцеремонно. В разные исторические эпохи люди обладают «разным подсознанием». Вполне понятно, что традиционная психология (и особенно классический психоанализ) очень остро нуждались в представлении о том, что подсознание представляет собой нечто вроде склада, состоящего именно из инстинктов, иначе пришлось бы признать, что «природное» совсем не природно, а «естественное» совсем не естественно. Именно посылка вменения определенных культурных норм от имени природы и есть основная посылка психоанализа: списать грехи культуры на грехи либо человеческой природы, либо отдельного человека — вот его пафос. Выдавать не просто бесчеловечные, но совершенно античеловеческие нужды патриархатной культуры за нужды человека как такового — это основная задача, а характер этих норм и так понятен, он всегда базируется на одной и той же посылке: «анатомия — это судьба» (где под анатомией подразумеваются весьма различные способы репрессировать анатомию, и, разумеется, не только женскую, но и мужскую тоже).

Как показала практика, похоже, что с мужчиной можно сделать все что угодно, лишь бы это обещало уменьшение «нехватки». Он соглашается на выполнение самых неприглядных социальных «заданий», если только они связаны с возможностью получения энергии хотя бы лишь на один момент. Неужели не понятно, например, что порнография наносит вред мужчине больше, чем женщине?[[В связи с этим можно заметить, что трудная задача определения того, что такое порнография, как представляется, может быть в некотором смысле решена. С точки зрения культурной символики, порнографию можно определить как стремление мужчины проиграть, произвести «в форме спектакля» над женщиной то, что этот тип культуры произвел над ним самим в реальности.

Совсем неудивительно, что в этих условиях (если принимать во внимание их в совокупности) продолжительность жизни мужчин меньше, чем продолжительность жизни женщин, а как может быть иначе? Более того, реально дела обстоят еще хуже. То, что мы сейчас имеем — это просто меноцид, и вина за это лежит именно на патриархатном характере нашей культуры. В условиях господства этого культурного режима, как мы уже говорили, создается видимость, что привилегии даются именно мужчине, однако на деле он используется для работ самых грязных, связанных с наибольшим моральным и нервным дискомфортом. Некоторые возражают на это, что кто-то же должен делать и это, но, как мы думаем, никто не должен. Пусть этот режим выходит из положения сам как хочет, раз он без этого не может наладить свое функционирование. Мужчина в состоянии понять, что он даже больше, чем женщина, сейчас заинтересован в пересмотре патриархатных оснований культуры. Пока мужчина будет по-прежнему мириться со своей весьма двусмысленной ролью, его положение будет таким же катастрофичным, независимо от того, существуют ли вообще или нет те, кто об этом говорит.

О СТРУКТУРЕ СЕКСУАЛЬНОСТИ

продолжение для терпеливых читательниц/лей

Теперь рассмотрим более подробно, какие структурные составляющие в нашем типе культуры делают возможным такое положение вещей. На первый взгляд кажется, что это вычленить почти невозможно, во всяком случае до сих пор мы почему-то не знаем широко известных трудов, посвященных этой теме. Открыто говорить о том, что сексуальность культурно сконструирована, стало возможным совсем недавно. Это произошло только в ХХ веке, да и то во второй его половине после появления на свет трудов Лакана и особенно Фуко (примечательно, что даже Фуко анализировал арматуру складывания мужских гомосексуальных, а не гендерных отношений, однако так или иначе, но многовековое табу было сломлено). Мы здесь посмотрим на эту проблему с гендерных позиций.

Мы исходим из той посылки, что динамика сексуальности шире и глубже, чем это первоначально кажется, и что она представляет собой контроль, через который маскулинистское господство существует в очень широких формах. Так, мы знаем, что женская половая роль регламентируется и контролируется сексуальными преследованиями самого разного рода — тут и семейные побои, изнасилования, порнография, аборты, законы по контрацепции и т.д. Они составляют ядро сложной культурной системы, периферия которой — рассуждения, предлагаемые в средствах массовой информации, литературные образы, видеоряд театра и кино, стили одежды и т.д.

В силу чего это становится возможным? Здесь прежде всего имеет значение тот способ, каким женщина оказывается вовлеченной в сексуальное отношение, при котором на ней лежит ответственность за мужское желание, то есть отношения между полами строятся несимметрично — так, что женщина должна пассивно воспризнавать и утверждать мужское активное сексуальное действие. Поэтому то, что выглядит как «природный мазохизм» женщины, это, скорее, сложное культурно-социальное вменение, обязанность воспризнавать действие, для женщины в высшей степени сомнительное как по форме (поскольку оно направлено на подчинение женщины), так и по содержанию (поскольку оно исходит не от нее самой) — иными словами, при современном понимании отношений между полами женщине отводится весьма странная роль удостоверения, воспризнания мужского желания, в этом смысле речь идет во всяком случае не о простом «природном» мазохизме, а о сложной форме подчинения.

Необходимость воспризнавать мужское желание, которое деградировано под действием властных отношений, заставляет женщину чувствовать и себя участницей этой неприглядной игры — это более тонкое и современное вменение вины, которое практикуется сейчас весьма широко. Становится видно, что в сексуальном переживании женщине открывается не освобождение и не «счастье», а только ее вина, и удовольствие составляет не самую сущность происходящего, как принято думать, а только способ явления другой сущности — вины. То же, что происходит реально, это проявление неспособности противостоять вменению греха со стороны культуры, согласие полагать себя греховной. За изнасилованием и маскулинистской плохо скрываемой тоской по сексу кроется проблема аффекта энергетической недостаточности удовольствия от господства и спекулирования на нем ради насильственного вменения вины (полового греха) обоим полам. Как это ни странно на первый взгляд, но именно путем применения властных отношений со стороны самой культуры, только насильственно можно заставить современного человека осуществлять сексуальное поведение (по структуре применяется та же технология, что и в ситуации употребления спиртных напитков и наркомании). Отношения между полами политизированы в том смысле, что поставлены в крайне неестественные условия. Весь характер и строй нашей жизни уходит корнями в этот слой символического отнесения. Этот тип культуры не может предложить ничего лучшего, чем строить свои стратегии только в условиях болезненной «нормализации» человеческой чувственности, путем построения отношений между полами как отношений греха.

В своей в статье «Сексуальность, Порнография и Метод: Удовольствие от Патриархата» К. МакКиннон 18) обсуждает эти вопросы. Она, в частности, отмечает: говорить о том, что существует «сексуальная политика», очень трудно — мало кто согласится принять это всерьез, хотя чисто умозрительно это и понятно. Признать это тяжело именно потому, что сексуальность центрируется на самой власти как культурно определенном феномене. Дело в том, что в сексуальности маскулинистское господство эротизируется как таковое и начинает доставлять мужчинам прямое удовольствие, то есть маскулинистский тип культуры строит такие тела, для которых мужественность конструируется таким образом, что мужское сексуальное желание определяет как себя, так и женское проявление желания, а дальше под «женским полом» понимаются нормы сексуальной привлекательности, перепутывающиеся с половой идентичностью, которая считается присущей самой природе женщины.

Гендерная проблема становится «проблемой» того, что принимается за «сексуальность», что секс означает, что под ним мнится. И хотя «приключения желания» все время обсуждаются в культуре и низкой и высокой, тем не менее само выяснение «механизма желания» до сих пор шокирует нас, то есть секс постоянно принудительно будируется, но суть остается под запретом: обсуждение того, что необходимо, чтобы возникло желание (чтобы функционировал мужской орган), и поныне кажется богохульством. Очень редко кто согласится с тем, что сексуальность жива и воспроизводится не тем, чем она сама является, а политикой. Это не нравится даже некоторым феминисткам, так как представляется им, в соответствии с сегодняшней политической логикой, как бы наивным, хотя по сути дела, может быть, наоборот, наивна как раз вера в традиционное статическое понимание секса. Конечно, тяжело пересматривать многие положения, которые кажутся такими очевидными.

Мы слишком привыкли к тому, что секс — это нечто «до-политическое», внутренне присущее природе, что он совпадает с разделением по линии пола. Более того, нас чересчур приучили считать, что секс всегда репрессируется цивилизацией, что социум отрицает полную силу сексуальности, что докультурная и инвариантная сексуальность нуждается в культуре только для того, чтобы оформить себя в конкретные и специфические «формы», а сам сексуальный «аппетит» кроется в биологической нужде. Это и приводит к тому, что нужно найти средства для выражения и утверждения секса, который естественен. Поэтому чем больше секса, тем лучше[[К. МакКиннон приводит следующее высказывание А. Гольдштейна — редактора порнографической газеты «Screw» по поводу антипорнографической кампании, развернутой феминистками: «Мы должны повторять как мантру: секс — это хорошо, нагота — удовольствие, эрекция прекрасна».19)

Поэтому если женщина отказывает, то это понимается как простой «запрет» на мужскую естественную склонность, тем более что в соответствии с общим пафосом фрейдовской доктрины (которая у нас сейчас столь популярна), границы сексуальной свободы нужно как можно больше расширять (что в наше время граничит с незаметным оправдыванием даже наиболее одиозных случаев, таких как изнасилование, сексуальное оскорбление детей и т.д.).

Иными словами, одним из самых существенных «достижений» этой культуры нужно признать ее трактовку сексуальности. Удалось до такой степени выдать черное за белое, что это воплощение властных отношений представили прямо-таки как опыт сопротивления. Этого было бы невозможно сделать, если бы не была применена особая тактика, при которой та же самая маскулинистская власть, которая накладывала строго определенный запрет, обеспечивала и дозволенность его нарушения, причем, конечно, строго регламентированного. Отсюда и видимость сопротивления (сопротивления, которое, однако, почему-то никоим образом не обеспечивает успеха тем, кто его не имел!).

В русле этой доктрины тот факт, что женщины нередко оказывают сопротивление сексу, выгодно представлять в виде обычного культурного стереотипа, а не политического по своей природе сопротивления. Более того, само изнасилование здесь понимается как то, что вызвано женским сопротивлением, а не мужской насильственной навязчивостью. При таком понимании изнасилование провоцируется женским сопротивлением сексу (женщины должны признать, что секс есть то, что он есть). Иногда считается, что мужчины насиловали бы меньше, если бы у них был более свободный доступ к женщинам, впрочем, при таком понимании женщину вообще нельзя изнасиловать просто потому, что секс понимается как полностью совпадающий с изнасилованием, и, стало быть, все в порядке.

Для нас отношения секса — это протополитические отношения. По нашему мнению, именно с помощью секса и было сфабриковано такое тело, которое стало возможным субъектом политических отношений, поэтому говорить об освобождающей роли секса неприемлемо. То, что называют сексуальностью, пишет в этой связи Мак Киннон, — это динамика контроля, через который мужское доминирование эротизирует как мужчину, так и женщину. Сценарий оскорбления вписан в сексуальность: «ты делаешь то, что я говорю». Эти текстуальности становятся сексуальностью. Формы тут разные: от интимных до институциональных, от взгляда до изнасилования. Основой является то, что мужское сексуальное желание сотворено так, что оно не может удовлетвориться раз и навсегда, в то время как мужская сила романтизирована, даже сакрализована и натурализована через подведение под сам секс.

Здесь становится видно, что сексуальные процессы определяются побуждением к насилию. «Именно ненависть — открытое или скрытое желание нанести ущерб, обиду другому лицу — вот что умножает сексуальное возбуждение», — пишет другая исследовательница Р. Столлер 20). Связь секса и применения силы будет постоянно рассматриваться как нечто случайное до тех пор, пока наконец не будет осознано, что применение силы в сексе — это и есть сам секс, а не нечто внешнее ему, что именно на этом замешан опыт принуждения, когда женщина насильственно побуждается к тому, что описывается как ее собственное желание, и не менее насильственно трактуется и мужской опыт. В этом смысле сама мужская эрекция — это то, что сексуальность означает в культурном смысле: ее здесь «делает» женский страх, женская ненависть, беспомощность ребенка, ранимость женщины или смерть, то есть постоянно возобновляемое отношение обладания-подчинения. Говоря другими словами, всеми имеющимися в ее распоряжении средствами культура осуществляет возгонку маскулинистского желания обладания и унижения женщины, это желание систематично облекается в грубую и по сути дела человеконенавистническую форму, а потом мужчине предписывается кое-как заглушать его на собственный страх и риск.

При этом производится довольно откровенная подмена: секс рассматривается как источник силы и удовольствия и в таком виде и выставляется напоказ. Но для женщины-то по сути дела предписывается совершенно другая парадигма поведения — это претерпевание насильственности, позора и оскорбления, которые никак не являются основным и центральным опытом удовольствия. Поэтому-то к такому опыту необходимо искусственно приводить через дополнительные рычаги культурного контроля.

За счет чего же осуществляется это приведение, за счет чего обеспечивается определение статуса женщины как вторичного именно в сексуальном плане? Существует множество черт, которые это должны утвердить. Одну из основных ролей здесь играет презентация самости женщины как красивой вещи, подчеркивающая ее вынужденную пассивность. Бытие вещью, существующей для сексуального использования, очень глубоко присуще женственности как социальной конструкции. В этом пункте оформляются условия уже гендерного неравенства, это показывает саму сексуальность как динамику неравенства полов.

Низведение человека до уровня вещи, до того, что ниже человеческого существа, здесь культурно санкционировано и выступает как основная мотивирующая сила сексуальности. Эта система не могла бы не только воспроизводиться, но и появиться на свет, если бы не было такого социального института патриархатной культуры, как порнография.

В этом отношении патриархатный тип культуры создает соответствующую ему норму «исследовательски-половой» активности мужчины, замешанной на желании подавления. Для иллюстрации этого положения сначала обратимся к подборке высказываний, собранных одной из французских исследовательниц Ф. Партюрье, высказываний из литературы даже не собственно порнографической, а вполне респектабельной — из произведений маститых писателей Ж. Батая, де Сада, А. Миллера. Эти высказывания характерны для упомянутого типа сознания: «…я использую женщину в соответствии с моей необходимостью как пустую круглую коробку», «…состояние ее ума и сердца можно абсолютно не принимать во внимание…», «…чувствуете ли вы жалость к цыпленку, которого едите, нет, вы об этом даже не думаете, то же и с женщиной…», «…чтобы самому получать удовольствие, нет никакой необходимости давать удовольствие им. Мужчины могут рассматривать их как сотворенных для себя, чья слабость должна служить единственно объектом мужского презрения…», «…твои руки не принадлежат тебе так же, как и твоя грудь…» и т.д.

Хотя приведенная подборка включает в себя отнюдь не самые выразительные фрагменты, как вы понимаете, есть и еще более грубые, но даже и здесь явно намечен как момент исследовательски-познавательный, так и момент желания оскорблять и унижать — попытка конституирования «казненного пола». Женщина в этих фрагментах рассматривается наподобие ритуальной жертвы, с нее в конечном итоге должны сорвать ее идентичность, она должна быть открыта внеперсональному насилию (как признавал тот же Ж. Батай). В соответствии с этим образом, она должна всегда быть «в цепях», должна быть избита, подвергнута наказанию. Маскулинистская тактика здесь состоит в том, чтобы сбить с ног, а потом поучать, однако этим дело не ограничивается. Если мы будем прослеживать порно-логику как таковую и до конца, то обнаружим, что (и это иногда и демонстрируется в порно-фильмах) возникает желание не только представить пытку женщины и разъятие ее на части, но и желание увидеть убитой самою актрису, поскольку женщина в данном случае рассматривается как заложница, чье существование желательно задавать через постоянное не-существование. Она должна существовать только и строго, когда она интересна мужчине, а когда неинтересна, то должна отправляться в небытие до следующего раза.

Все, что есть «не-Я», понимается тут как враждебное «мне», чужое, как «враг», поскольку есть отличное подсознательное ощущение своей вины и неправоты перед этим «Другим». Эта некрасивая логика традиционной парадигмы взаимоотношения между полами, диктуя мужчине в принципе отношение к женщине как к жертве, имеет своим следствием потерю способности самого мужчины пережить «Другого» в полноценном опыте, это — ярчайшее проявление разрыва, который отделяет здесь одно человеческое существо от другого в момент их, как нас заставляют считать, «интимной» связи.

Как нам представляется, такая интерпретация полового поведения, отнюдь не единственно возможная. Здесь становится понятно, почему западная пресса была так возмущена заявлением некоторых феминисток о том, что половые отношения сами по себе не безнравственны. За это СМИ (которые многократно доказывали свою приверженность «клубничке») обвинили их в половой распущенности. В ответ феминистки говорили, что действительно не понимают половые отношения как нечто дурное, вот спекулировать на этом в символическом и культурном плане — это действительно дурно. Но в том-то и дело, что для того, чтобы выглядеть позором, половые отношения должны показывать «присущий» женщине мазохизм, ее «распутность», а это должно снижать уважение женщин к себе самим.

Говоря иными словами, феминистки считают, что это дурно только в определенных условиях, причем «виноваты» в этом не половые отношения, а сами «условия», что между практикой порнографии и человеческим половым поведением как таковым нет необходимой связи. Эта связь возникает только в рамках определенной системы ценностей, где женщин ненавидят потому, что их желают, потому, что мужчина ощущает грубую нехватку, стоит перед фактом своей очевидной недостаточности, которая инспирирована этим типом культуры. В этих условиях пол отделен от жизни. Иначе трудно было бы им так явно управлять. Логика порнографии — это логика классического тренажа и дисциплинирования. Поэтому становится понятным, почему вся соответствующая литература, вопреки очевидности реальной жизни, изображает женщину как существо, имеющее единственное желание — быть порабощенной. На деле же к этому желанию женщину нужно постоянно принуждать.

Порнография — это форма социального признания доминирования маскулинистской идентичности, форма, может быть, наиболее открытая и грабительская, поскольку само существование порнографии — это насилие над желанием женщин иметь равные права и пользоваться взаимным уважением у мужчин. В порнофильмах и другой подобной продукции женщин часто убивают, заставляют принимать унижающие их позы (например, становиться на четвереньки), их бьют ногами, хлыстом и т.д. То есть женщина здесь прислуга, вещь для скверной игры, предмет надругательства со стороны мужчины, при этом, как правило, сочиняются тексты, в которых женщины обязаны подтверждать свою готовность к унижению. Пока существует такое правило культуры, как порноигра, женщина не сможет с достаточным основанием претендовать на безопасность и уважение.

Порнография в своем ничем не сдерживаемом максимализме раскрывает тщательно маскируемый патриархатным обществом секрет. Секрет этот состоит в том, что претензия мужчины выполнять активное сексуальное желание осуществляется в условиях унижения женщины, что эта претензия связана с построением иерархии, то есть в конечном счете нуждается в применении власти. А это далее означает, что имеет место нечто по меньшей мере «не естественное» — поскольку понадобилось применять власть. С наших позиций становится видно, что порнография — это не фантазия и не неверная репрезентация здорового на самом деле секса, а основа всех других властных конструктов, она дает им свои значения. Порнография — это форма социального признания доминирования маскулинистской идентичности.

В современной России это может быть особенно заметно. У нас сейчас можно, и весьма часто, слышать слова о том, что порнография естественна. В результате открытой пропаганды порнографии, которая происходила в течение последнего десятилетия (начиная с 1986 г.), большая часть населения России верит в то, что наука доказала безусловную пользу порнографии — об этом писали бесчисленное множество раз наши российские газеты особенно во времена перестройки. Делалось это обычно таким образом: ставился знак равенства между половыми отношениями, сексом и порнографией, затем брались выдержки из трудов сексологов и сексопатологов, в которых говорилось о пользе секса для здоровья, говорилось также, что секс укрепляет психику (предполагается, видимо, мужскую), и далее давались советы о том, «как это нужно делать» типа: «берется красивая девушка; в половом акте ее лучше всего привязывать» и т.д. (Эта цитата взята нами из известного молодежного журнала.)

В нашей стране в период последнего десятилетия порнопропаганда представляет собой общенациональное мероприятие, поставленное, что называется, на широкую ногу (по данным журнала «Огонек» за сентябрь 1995 г., в одной только Москве было организовано 200 борделей). К нему широчайшим образом привлекаются деятели искусства и культуры. Сутью его считается показ определенным образом понятых сюжетов, связанных с интимными отношениями между полами (при этом делается вид, что когда возражают по поводу порнографии, то речь идет о проблеме того, обсуждать или нет половые отношения). Однако не нужно долго думать, чтобы догадаться, что речь идет совсем о другом. Если бы в порнографии действительно показывалось то, что связано с половыми отношениями, то там было бы два одинаковых персонажа, поскольку для осуществления половых отношений необходимо наличие двоих. На деле же порнография сводится к специальному изображению именно женского тела. Согласно порнографическому канону, мужчины, специально и насильственно раздетого и вывернутого так, чтобы его нагота была «выложена на стол», просто не бывает. Это невозможная ситуация и в фильмах, показывающих половые сношения (как будто для их осуществления необходимо всегда раздевать только женщину). Порнография открывает то, что мужское удовольствие неотъемлемо укоренено в желании превратить женщину в жертву, эксплуатировать ее.

В порнографии обсуждается как бы мужское половое желание, а на деле оказывается, что речь идет о том, что женщина должна овеществляться, быть поставленной в положение даже не просто объекта чужого желания, но фетиша. Сам половой акт как таковой в порнографии и не важен, как не важна беременность. Порнография учит только, что насильственный секс превращает женщину в вещь и это существенно для секса.

Порнография сексуализирует пол, этим запускается конкретный процесс, в котором пол и сексуальность действуют вместе. С этой точки зрения они тут связываются с мужским превосходством и женским подчинением. Это становится фактором, складывающим человеческие идентичности, а наслаждение этим должно пониматься как эротичное. Здесь через порнографию обозначается самая глубокая степень неравенства. По логике порнографии получается, что чем больше неравенства, тем больше секса. Понятно, что насилие против женщин в порнографии — это выражение гендерной иерархии, причем насильственность не обязательно должна быть выражена непосредственно, она может быть дана только косвенно, поскольку в порнографии женщина представлена как дающая истерический ответ на мужские сексуальные требования. Женщина там оскорблена вербально, доведена до состояния деградации, мужчина видит ее как меньшее, чем он сам, менее ценное существо, сексуальную вещь, товар для секса.

Нужно сказать, что женщины в течение всей своей жизни живут в условиях сексуальной объектификации уже потому, что порнография — сплошной травматический стресс — сопровождает их на протяжении всей жизни. Этим стандартом им предлагается измерять свой успех. Нет ничего удивительного в том, что они после всего этого живут в постоянном страхе, ведь конечной целью порнопродукции как раз и является утверждение безнаказанности в нашем обществе возможности продемонстрировать деградацию женщин и утверждение специфического удовольствия, которое связано с этой безнаказанностью в патриархатном мире.

Подавание женщин путем представления их как сексуальных объектов настолько уродует женщин, настолько подрывает их социальный авторитет, что им трудно даже эффективно протестовать, однако выхода нет: женщинам нужно учиться говорить о себе своим голосом, а обществу учиться слушать их, хотя пока что порнография заставляет женщин сидеть в тишине. Так будет до тех пор, пока они не поймут, что порнография — это символическая политика. В этом смысле цель антипорнографического движения состоит даже не столько в запрете порно, сколько в том, чтобы сделать очевидным идеологическую власть этих образов и дать возможность женщинам выразить свой гнев.

куклаДействительно, в последнее время многие женщины начали сознавать, как мужчины смотрят на них в различных ситуациях, начали понимать, что отношение к ним принципиально эротизировано и сексуализировано и что это оказывает влияние на все их жизненные проявления. Женщины стали осознавать связь поведения шефа, читающего соответствующую газету или журнал, скабрезные анекдоты во время работы с неравной зарплатой женщине и мужчине за труд того же качества, то есть стало понятно, что мужской мир смотрит на женщину сексуальным взглядом, отказываясь признавать женское участие, в том числе и в несексуальных контекстах.

Тот факт, что в нашем обществе возможна порнография как дозволенная практика деградирования только женского тела — это уже такая «брешь», которую ничем не заделать, сколько бы ни закрывать глаза на реальное положение вещей. Уже одно это обстоятельство является по большому счету роковым для патриархатного типа культуры. Сейчас в условиях омассовления принуждения к сексуальному опыту, как раз и обнаруживается этот основополагающий скандал, который раньше удавалось скрывать.

Самая тяжелая проблема состоит, однако, в том, что в значительной мере до сих пор отношение социального воспризнания работает против женщин как таковое. Дело в том, что оно по самой своей структуре построено так, что складывает патриархатные формы сексуального вытеснения женщин в момент социального утверждения их действий (в силу того, что женщина обязана воспризнавать мужское сексуальное желание). Именно эта ситуация невоспризнанности женщины является основанием для постоянного возобновления сексуальных оскорблений (в том числе и на рабочем месте). Эта ситуация во многом остается прежней и до сих пор. Хотя женщины и действуют уже часто как независимые индивиды, но именно символический смысл отрицания женской персональности работает и по сей день.

Книга «Как порнография украла нашу сексуальность?»

Август Бебель. ДАРВИНИЗМ И СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА

«Почему я больше не пытаюсь быть настоящим мужчиной»

Почему социалистам необходим феминизм?

Убитая правда студента Галдецкого

Другие записи из рубрики...

1 отзыв

  1. Ольгерта:

    Судя по тому, что автор всё больше ссылается на 90-е годы, статья написана не вчера. А неработающие сноски говорят о том, что она где-то была ранее опубликована. Вы не могли бы указать источник? И несколько слов об авторе. Статья-то блистательная!

Добавить комментарий