«Провокация действительности». Опасная журналистика Гюнтера Вальрафа — Леворадикал

«Провокация действительности». Опасная журналистика Гюнтера Вальрафа

ali1Журналистские расследования. Метод включенного наблюдения Гюнтера Вальрафа

 Ярким представителем разоблачительной журналистики в Германии является Гюнтер Вальраф. Имя этого «неистового репортера» широко известно не только на родине. Как писатель-антифашист, Вальраф пользовался особой любовью в Советском Союзе. В 70–80-е годы его репортажи часто публиковались в «Литературной газете», еженедельнике «За рубежом», журнале «Иностранная литература». На русский язык переведены две книги Вальрафа «Нежелательные репортажи» (1982) и «Репортер обвиняет» (1988).

Гюнтер Вальраф (Gunter Wаllraf) родился 2 октября 1942 года в маленьком городке неподалеку от Кёльна. Его журналистским дебютом стал «Мой дневник из бундесвера. 1963–1964» – история о том, как он отказался стрелять во время учений. Каждое утро, выходя вместе с другими новобранцами на плац, вместо ружья он брал украшенную цветами палку, а когда пришло время подписывать текст присяги, то к фразе: «Торжественно клянусь верно служить Федеративной республике…» добавил: «Без оружия». В конце концов от военной службы его освободили… «по слабоумию». Так началась шумная слава Вальрафа, которая шла по нарастающей и обыкновенно соседствовала с сенсацией.

Долгое время Вальраф пребывал в уверенности, что беллетристика нужна лишь избранному кругу, а потому убеждал своих коллег отказаться от писания романов и пьес и «освещать прожектором слова закулисную жизнь банков, крупной промышленности, биржи, политиков и торговли»[1]. Сам он начал с того, что после службы в армии в течение двух лет работал на крупнейших заводах ФРГ, изучая мир труда. Результатом этого изучения стала книга «Ты нам нужен» (1966), в которой журналист, основываясь на личных впечатлениях, нарисовал убедительную картину жизни рабочего класса, весьма далекую от распространенных в те годы в обществе радужных представлений о том, как выглядит «народный капитализм».

img46 В дальнейшем творческий метод Вальрафа претерпевает существенные изменения: он не просто описывает то, что видит, но, стремясь докопаться до причин происходящего, играет роль тех, о ком пишет в своих репортажах. Вальраф был безработным, мечущимся по биржам труда, бродягой в ночлежном доме, промышленником, который нажил капитал на торговле напалмом, «гастарбайтером», в полной мере испытавшим на себе дискриминацию, которой подвергаются в Германии иностранные рабочие. Сам по себе этот метод не нов и заимствован из социологии, где именуется «методом включенного наблюдения». К нему прибегал еще Э. Синклер, который для того, чтобы написать роман «Король угля», работал какое-то время шахтером в штате Колорадо. Журналистским маскарадом пользовались В. Гиляровский и М. Кольцов. В 1960-е годы этот метод был очень популярен в советской журналистике, где получил название «журналист меняет профессию». Наиболее успешно его применял Анатолий Гудимов, который в своих репортажах в «Экономической газете» выступал то автоинспектором, то водителем-дальнобойщиком, то продавцом в киоске.

ВальрафВальраф в образе турка Али

Но Вальраф идет дальше. Он не довольствуется «сменой профессии» и практикует, как он сам это назовет, «провокацию действительности». Изобретенный Вальрафом метод сбора информации журналистские круги Запада окрестили его именем, а сам процесс называют «вальрафен» (т.е. делать так, как Вальраф)[2]. В 1974-м году он впервые меняет внешность на этапе сбора информации. Этот новый эксперимент Вальрафу также удался, с его помощью он сумел рассказать о порядках, которые царили в страховом концерне, принадлежавшем генеральному консулу Швеции в ФРГ Герлингу.

Ему удавалось многое. Так, во время поездки в Португалию в начале 1976 года Вальраф предотвратил готовящийся там фашистский переворот. Правда, получилось это скорее случайно. Он сумел связаться с заговорщиками и по обыкновению предстал перед ними в качестве полномочного представителя финансово сильной западногерманской организации. Для португальских «правых» это являлось фактором, побуждающим к откровенности, поэтому особых трудностей Вальраф не испытывал, но только в самых смелых мечтах он мог предполагать, какая увесистая рыбина заплывет в его стихийно расставленные сети[3].

«Увесистой рыбиной» оказался в данном случае сам генерал Спинола, который собственной персоной поспешил в Дюссельдорф на встречу с «президентом» могущественных покровителей, на которых ссылался в своих беседах с заговорщиками журналист, изображавший из себя «полномочного представителя». Явиться на эту встречу было некому, так как на роль президента Вальраф, который не ожидал подобной удачи, подобрать никого не успел. Липовый президент нашелся в самый последний момент и даже сумел понравиться генералу Спиноле, который не заподозрил провокации. В результате этого невероятного свидания Вальраф стал обладателем бесценной магнитной записи, на основании которой была написана книга «Раскрытие одного заговора».

Методы Вальрафа не назовешь чистоплотными, но нельзя не признать их удивительную эффективность для проведения журналистского расследования. Сам он говорил: «Я не оправдываю свои методы. Я нахожу их необходимыми». И здесь мы подходим к самому главному: имеет ли право журналист-расследователь прибегать в своей деятельности к тому, что лежит за пределами морали и нравственности?

Известно, что победителей не судят, хотя к Вальрафу это правило никак не относится: количество исков, по которым ему приходилось быть ответчиком, учету не поддается. Самый известный из них – дело «Шпрингер против Вальрафа», которое тянулось семь (!) лет.

Эксперимент с газетой «Бильд» был одним их самых интересных среди проектов Вальрафа. Решив выступить против империи Акселя Цезаря Шпрингера, он изменяет внешность и поступает на работу в ганноверское отделение «Бильд» под именем Ганса Эсера. Это сотрудничество длилось четыре месяца и далось Вальрафу очень нелегко. Может быть, впервые он говорит о том, что «с радостью вышел бы из роли, еще не начав играть…»[4].

«Бильд» называли газетой «великих упрощений», ее сотрудники гордились своим умением говорить просто о самом главном. В редакционных коридорах можно было прочитать: «“Бильд” – это газета, которая защищает преследуемых и угнетенных, помогает бедным и приносит облегчение больным. Шпрингер». Вальраф взялся доказать, что это утверждение ложно, что «Бильд» – это наркотик для читателей, который не дает им замечать подлинные проблемы, создает искаженный моральный и политический образ страны. Но сделать это оказалось куда сложнее, чем предотвратить фашистский переворот в Португалии. В газете царили свои законы. Тот, кто попадал в «Бильд», становился частичкой империи Шпрингера и следовал ее правилам. И работа здесь – не просто способ зарабатывать деньги, это образ жизни. Скоро это почувствовал на себе и Вальраф. «Что же все-таки меняется? – записывает он в дневнике. – Происходят некие события, ты участвуешь в них, и волей-неволей что-то к тебе прилипает. Не надо делать вид, что ты остаешься прежним»[5].

В 1977 году появляется книга «Рождение сенсации». Вальраф утверждает, что «Бильд» не только искаженно передает информацию и передергивает факты, но подчас выдумывает их. Даже в заметке из десяти строк газета умудряется быть тенденциозной. Любимые темы «Бильд» – сенсационные убийства, изнасилования, любовные истории, вампиры, НЛО. Газета культивирует в своих читателях страх, предрекая им бедствия и катаклизмы. Подобно спруту, она цепко держит их в своих щупальцах.

Концерн Шпрингера начинает травлю Вальрафа. Конституционный суд Германии установил, что воспроизведение в книге внутриредакционного заседания является нарушением права на свободу печати и потому недопустимо. Один за другим следуют три судебных процесса. Тем не менее, в 1979-м году у Вальрафа выходит новая книга «Свидетели обвинения. Описание “Бильд” продолжаются», а в 1981-м – «Справочник по “Бильд” до отказа». Вальраф, прибегая к медицинской терминологии, утверждал, что все три его книги, посвященные газете «Бильд» последовательно отражают историю ее болезни: анамнез, диагноз, терапия.

Разоблачения «Бильд» дались Вальрафу нелегко. «Цепные псы Шпрингера» прослушивали и записывали его телефонные разговоры[6]. Взломщикам удалось уничтожить больше половины собранных архивных материалов, правда, они не знали о том, что остальное было переведено на микропленки и спрятано в надежном месте. А 18 марта 1980-го года был найден мертвым в своей квартире Хайнц Вильманн. Этот человек, который прежде работал редактором в кёльнском отделении «Бильд», был информатором Вальрафа и главным «свидетелем обвинения». Результаты вскрытия показали, что смерть наступила естественным путем. Но этому вряд ли можно верить, если учесть, что ему постоянно угрожали по телефону, а однажды он был избит.

ВальрафНо усилия Вальрафа не пропали даром. Более четырехсот писателей и журналистов публично отказались от сотрудничества с изданиями Шпрингера, было создано бюро «Анти-Бильд», которое оказывало помощь тем, кто пострадал от клеветы. Кроме того, Вальрафу удалось главное: посеять сомнения в миллионах читателей, которые прежде безоговорочно доверяли этой газете.

В начале 2003 года Вальраф вместе с несколькими немецкими правозащитниками приехал в Россию, чтобы посетить Чечню и лагеря чеченских беженцев в Ингушетии. Однако в московском аэропорту Шереметьево журналиста задержали и отправили обратно в Германию.

[1] См. предисловие В. Стеженского к кн.: Нежелательные репортажи. М., 1982.

[2] См. об этом: Щепилова Г.Г. Публицистика Гюнтера Вальрафа. Свердловск, 1990.

[3] Зоркая Н. Человек, который проходит сквозь стены//Репортер обвиняет. М, 1988.

[4] Вальраф Г. Нежелательные репортажи. М., 1982. С. 249.

[5] Вальраф Г. Нежелательные репортажи. М, 1982. С. 266.

[6] Там же. С. 266.

Источник — http://evartist.narod.ru/text14/58.htm

Г. Вальраф в журнале «Иностранная литература» — добавить.

Книги

«Нежелательные репортажи» (1982) и «Репортер обвиняет» (1988). http://www.livelib.ru/book/1000595760

wallraff-collage

Приятного аппетита!, или Жратва хуже некуда

В последнее время “Макдональд” начала крупное наступление на критиков из объединений потребителей и профсоюзов. “Нападки с их стороны не помешают нам в будущем стремиться к расширению и тем самым предложить большому числу людей, пока еще безработных, постоянное место службы и всяческие возможности продвижения”.

Значит, есть шанс для иностранцев и политических иммигрантов? Непременно пойду к ним, думаю я (Али) про себя. У нас уже есть 207 закусочных “Макдональд”. Скоро их станет вдвое больше. Я (Али) хочу попытать счастья в Гамбурге. Прихожу на площадь Генземаркт, где расположен один из крупнейших немецких филиалов этой американской фирмы, и меня берут.

Теперь я (Али) буду жить в свое удовольствие, ведь наш девиз гласит: “Приятного аппетита!” Во всяком случае, так напечатано в рекламном проспекте. Что это означает?

“Макдональд” – это семейный ресторан, в котором можно хорошо и недорого позавтракать, пообедать и поужинать. Посетив блещущий чистотой ресторан “Макдональд”, вы получите большое удовольствие. Мы рады приветствовать вас у себя в гостях и желаем вам успеха и приятного аппетита!

В ресторане, где работает столь жизнерадостный персонал, я предпочитаю сказать, что мне двадцать шесть. Назови я здесь свой настоящий возраст (43), мне, наверное, не слишком обрадовались бы.

Как и котлетки этой фирмы, и я (Али) получаю упаковку “Макдональда”: бумажный колпак, тонкую рубашку и брюки. На всех предметах написано: “Макдональд”. Похоже, они готовы и самих нас насадить на вертел. На моих брюках нет карманов. Если я (Али) получаю чаевые, рука напрасно шарит по боковому шву, пока наконец я (Али) не отдаю гроши туда, куда и положено, – в кассу. Во всяком случае, этот шедевр портновского искусства не дает возможности иметь носовой платок. Если у тебя из носу течет, то течет на котлетку или с шипением капает на гриль.

Управляющий доволен мной (Али) и хвалит мое умение бросать на гриль котлетки. “Это у вас хорошо выходит. Быстро. Обычно новенькие страшно неуклюжи”. – “Наверное, потому, – отвечаю я (Али), – что я занимаюсь спортом”. – “Каким же?” – “Настольным теннисом”.

Гамбургер – коричневатая застуженная котлетка диаметром 98 миллиметров и весом примерно 125 граммов – подскакивает, как жетон из пластика, когда ее бросаешь на гриль. В замороженном состоянии она звенит, как монета, ударяющаяся о стекло. В готовом, то есть поджаренном, виде ее положено выдерживать 10 минут, но обычно она исчезает значительно раньше. Пролежав некоторое время в размороженном виде, она начинает вонять. Поэтому ее жарят, не размораживая, после чего, обработав специями, заворачивают в разрезанную пополам мягкую, как пена, пшеничную булку и погребают в коробке из пластика. “Булочка с гамбургской котлетой… Сколько изящества в ее мягко изогнутом силуэте! Чтобы оценить его по достоинству, нужно обладать совершенно особым состоянием души”, – всерьез считает основатель фирмы Рэй Крок.

Рабочее место за стойкой узкое, пол скользкий и гладкий, температура раскаленной решетки гриля – 180 градусов Цельсия. Никакой техники безопасности. Собственно, работать следовало бы в перчатках, это, во всяком случае, предписано правилами техбезопасности. Но никаких перчаток нет, и они очень замедлили бы работу. Поэтому у многих, кто там давно работает или работал, ожоги или шрамы от ожогов. Один из служащих незадолго до моего появления угодил в больницу, так как второпях схватился рукой за гриль. Я (Али) в первый же вечер ошпарился брызгами жира.

По своей наивности я (Али) считаю, что моя первая смена заканчивается, как договорено, в три часа ночи. Но замечаю, что на меня (Али) все начинают коситься. Управляющий выговаривает мне (Али) за то, что я ухожу раньше времени. “Я только согласно инструкция”. Он предупреждает меня, что я должен отпрашиваться лично у него, и угрожающим тоном интересуется, убрал ли я уже на улице. Меня только что посылали в моей тонкой рубашке на улицу, в холод декабрьской ночи. Поэтому я отвечаю, что все совершенно чисто. Но одна особенно внимательная служащая замечает неубранные бумажки.

Время – около трех ночи. Управляющий говорит, что меня (Али) вряд ли зачислят на постоянную работу, я недостаточно старателен. И выражение лица у меня кислое. За мной целый день наблюдали. Сегодня, например, я пять минут стоял на одном месте. “Не может быть, – возражаю я (Али), – я летать сюда-туда, потому что этот работа для меня как спорт”.

Я узнаю, что ночные и сверхурочные, следуя негласной инструкции, засчитывают только округленно. Это значит, что сверхурочная работа до получаса оплачивается как час. Но в большинстве случаев не оплачивается. Время учитывается не с того момента, когда приходишь на работу, а с того, когда, уже переодевшись, появляешься на рабочем месте. А когда уходишь – наоборот: сначала отметься, потом переоденься. Так что тебя облапошивают дважды.

Скоро Рождество. Огромный наплыв посетителей. В часы пик – рекордные обороты. Я (Али) получаю 7,55 марки: брутто почасовой платы за работу, которая ничем не отличается от работы на любом конвейере. Кроме того, за час работы присчитывают еще одну марку на еду. Через восемь часов управляющий говорит мне, что я (Али) могу теперь спокойно выбрать себе что-нибудь из меню “Макдональда”. Когда я (Али) спрашиваю, где взять нож и вилку, всем становится весело. Искать столовый прибор у “Макдональда” – да это анекдот про сумасшедшего. Все хохочут до упаду.

Я работаю на виду у клиентов. Я (Али) вижу их, а они – меня. Я (Али) не могу хотя бы на короткое время отойти, чтобы в этой жаре выпить глоток пива: знай жарь, готовь гарнир, клади побольше горчицы – от этого ужасно хочется пить.

Один гамбургер – один огурец, двойная порция – два огурца плюс приправы: шприц рыбной пасты, шприц куриной пасты, шприц соуса “Большой Мэк”. Приходится напрягаться из последних сил, со всех сторон идут заказы: нужно добавить слойку с яблочным повидлом или рыбной пасты. Не успев отмыть руки от рыбы, кидаешься снова к очередной котлетке. В перерыве я (Али) организую дегустацию здешних блюд. Пробую цыпленка, а он подозрительно отдает рыбой. И слойка, господи, неужели и она припахивает рыбой?

Только через некоторое время я соображаю, в чем дело. Мы храним растопленный жир в огромных чанах. Вечером жир из каждой ванны через один и тот же фильтр выливается для дальнейшего употребления. Иными словами, жир, в котором жарились яблочные слойки, рыба, цыплята, пропускается через один и тот же фильтр. Одна и та же фильтровальная бумага используется для десяти ванн.

Когда в часы пик у стоек выстраиваются очереди, мы совершенно сбиваемся с ног. Из зала нас то и дело поторапливают окриками “быстрей!”. Поэтому я (Али) думаю, что хорошо бы вынимать котлетки чуть раньше. Но управляющий (он не носит бумажного колпака) ставит меня (Али) на место: “Думать вообще не ваше дело, думают машины. Вынимайте, когда машина запищит, и не учите ученого”. Я (Али) так и делаю. Но через пять минут снова появляется управляющий. “Почему так медленно?” – “Вы сказал, машина думать, и я теперь ждать”. – “А какого черта должны ждать клиенты?” – “Я не знал, кто здесь приказывать: вы или машина, который пищит? Как надо быть? Вы сказал, я слушал”. – “Извольте ждать, пока машина просигналит, понятно?” – “Все ясный”.

Магическое заклинание, волшебные слова здесь: “скорость обслуживания”. Считается, что “цель сервиса в том, чтобы никто никогда не стоял в очереди”. Управляющим филиалами фирмы рекомендуются разного рода уловки. Лозунг такой: “Минута ожидания у стойки – это слишком долго. Это предельный максимум для человека в очереди. Поставь себе цель: свести время ожидания к 30 секундам. Чем быстрее обслуживают в твоем ресторане, тем прочнее ты занимаешь место управляющего. В течение ближайшего месяца сконцентрируй свое внимание на скорости обслуживания. Вычеркни из словаря слово “медленно”. Два процента оборота зависят от быстроты твоей реакции. Да здравствует скорость!”

“Fast-food” – здесь действительно минутное дело, хотя некоторые из нас, кто не слишком хорошо понимает английский, искренне считают, что fast-food значит “почти еда”.

Наш филиал известен рекордными оборотами. Я (Али) был удостоен чести присутствовать на церемонии вручения нашему управляющему кубка с надписью: “За выдающиеся достижения в деле получения прибыли”. Кубок вручал заведующий окружным отделением фирмы “Макдональд”.

Особое внимание фирма “Макдональд” уделяет детям. В инструкции для служебного пользования, которую составил и разослал отдел маркетинга главного управления в Мюнхене, сказано: “Fast-food” – это не только молодой рынок. В Германии это прежде всего рынок для молодежи… И пусть никто не говорит, что у молодежи нет денег!”

Все оборудование рассчитано на детскую клиентуру: высота столов, стульев, высота расположения дверных ручек. Специальная инструкция для закусочных, купивших лицензии “Макдональда”, гласит: “Дети во много раз увеличивают ваш оборот!”

Рассылаются готовые программы, чтобы заманить в кафе “Макдональда” малышей, а с ними, разумеется, и целые семейства. Прежде всего программа “Детский день рождения у “Макдональда”. Развлечения расписаны до минуты.

День рождения проходит в 7 этапов:

Приготовления. Время около 15 мин. Поздравления. Время около 10 мин. Прием заказа. Время около 5 мин. Получение заказа. Время около 10 мин.

“Приятного аппетита!” Время около 15 мин. Игры или вручение подарков. Время около 10 мин. Прощание…

Прейскурант прилагается

(“Макдональд”, для служебного пользования).

После работы у гриля и за стойкой меня (Али) на третий день переводят в бригаду “ленча”. Это повышение. Бригада работает хорошо. Мы убираем разорванные упаковки и остатки еды и протираем столы. Здесь работают двумя тряпками: одна для столов, другая – для пепельниц. Но в спешке тряпки немудрено и перепутать. Однако это никого не волнует; бывает, этой же тряпкой вытирают и клозеты. Тем самым замыкая круговорот еды. Меня тошнит. Когда я прошу выдать мне следующую тряпку, меня (Али) жестко обрывают: хватит и тех, что я получил. Как-то управляющий посылает одного из служащих, работающего у большого гриля, чинить засорившийся унитаз. Тот берет ерш для чистки решетки гриля, чтобы как можно быстрей и добросовестней выполнить задание, но он хоть получает выволочку от управляющего. Чистота у входа соблюдается самым тщательным образом. На расстоянии 50 метров слева и справа от входной двери должно быть всегда прибрано, так как именно там выбрасывают ненужные упаковки. Поэтому меня (Али) в моей тонкой рубашке то и дело посылают из жары на холод.

В перерывах мы рассказываем анекдоты про тараканов, от которых, кажется, уже невозможно избавиться. Сначала они водились только в подвале, а теперь их обнаруживают уже и в кухне. Один недавно угодил прямо в гриль. Как-то хорошо развитый экземпляр был обнаружен клиентом в двойной порции гамбургеров со сложным гарниром.

Некоторые посетители, прежде всего слегка подвыпившие юнцы, бросают мне (Али) под ноги пакетики с остатками жареной картошки. Жирные ломтики рассыпаются по полу, их раздавливают подошвами, и я сразу должен подтереть пол мокрой тряпкой.

Особенно тяжело приходится одной из наших женщин – турчанке. Ей говорят сальности, издеваются над тем, что она турчанка, а иногда с размаху швыряют под ноги переполненные до краев пепельницы. Как-то и мне швырнули под ноги пепельницу. Пока я собирал осколки, за моей спиной снова раздался звон, и еще, и еще. Я (Али) не могу отгадать, кто это делает. В зале смех. Надо же развеселиться.

Во время перерыва я не имею права выходить на улицу. Пить кофе или пиво на стороне не позволяется. Имели место печальные прецеденты: как-то один служащий вышел на перерыв, а отправился в бордель.

Молодая девушка-служащая рассказывала, что часто за восемь часов работы у нее не бывает никакого перерыва. Когда она спрашивала, ответ был один: “Работу не прерывать!” Если тебе нужно к врачу, управляющий ответит: “Я сам знаю, кому когда идти к врачу”.

Однажды я (Али) спрашиваю, нельзя ли мне отлучиться сейчас за счет перерыва. Ответ известен заранее: “Я сам знаю, когда вам делать перерыв”.

Профсоюза нет.

Еще шесть лет назад управляющий кадрами “Макдональда” в ФРГ советовал в своем циркулярном письме: “Если вы из разговора с нанимаемым поймете, что он является членом какой-либо организации, рекомендуем задать еще несколько вопросов, разговор прервать и сказать, что о решении вы сообщите через несколько дней. Разумеется, ни в коем случае на работу не зачислять”.

Основатель фирмы Рэй Крок знает, чего хочет: “Я ожидаю денег, как ожидают света, нажимая на выключатель”.

Генерал Абрамс (США) считает, что фирма “Макдональд” – это настоящая школа американской нации. “Молодому человеку весьма полезно послужить у “Макдональда’. “’Макдональд’ сделает из него ценного для общества человека. Если гамбургер выглядит неаппетитно, такой субъект вылетает с работы. Эта система – безупречно действующий механизм, которому должна стараться подражать наша армия”.

Москва воспретила въезд в страну немецким правозащитникам («Nuernberger Zeitung», Германия)

Гюнтер Вальраф
ЧИСТЫЙ БЕРЛИН
(Из сборника «Тринадцать нежелательных репортажей)

Чистый Берлин

Июль 1967 года

Писатель из Гамбурга Кристиан Гейслер, выступая в Мюнхене по поводу убийства студента Бенно Онезорга, цитировал письмо своего берлинского коллеги, в котором тот пишет, что берлинцы, стоявшие на тротуарах, призывали полицейских избивать студентов, что многие берлинцы в дискуссиях высказывались за применение против студентов газов и огнестрельного оружия и что автор письма десятки раз слышал, хорошо-де, если бы возвратился Гитлер.
Мне трудно было в это поверить.

Один из моих берлинских знакомых тоже писал мне, что у многих автомашин, мопедов и велосипедов, на которых их владельцы, преимущественно студенты, прикрепили черный креп, были проколоты шины.

Это казалось невероятным. Не могло же большинство берлинцев, постоянно говорящих о свободе, так жестоко обрушиваться на небольшую группу студентов.

Я отправился в Берлин.
В первый же день со мной случилось следующее.

В ресторане «Далемер Ландхайм», в саду, поблизости от Свободного университета (так называется университет в Западном Берлине), меня отказались обслуживать. Официант и хозяин приняли меня за студента.

Немногим позже останавливаюсь перед витриной шпрингеровской «Берлинер цайтунг» на углу Шлоссштрассе и Бисмаркштрассе. Читаю сообщение о процессе над Фрицем Тойфелем.
Рядом со мной так же внимательно читает сообщение господин пенсионного возраста. И посматривает в мою сторону. Потом вдруг показывает на фотографию сообвиняемого Лангханса.
— Забавно же он выглядит, с бабскими локонами, может и за девицу сойти, ха-ха.

Он прав, Лангханса, с его длинными волосами, на первый взгляд и вправду на фотографии в газете можно принять за девушку.

— Да,— соглашаюсь,— и вправду у него приятное лицо. Он с недоумением окидывает меня взглядом, отмечает мою расстегнутую рубашку и вельветовые брюки.
— Эти поджигатели…— произносит он громко. Двое прохожих останавливаются в ожидании.
— Видно, тоже один из них,— продолжает он уже громче.
— Но это ведь ничего не значит,— говорю я. Пожилой господин убеждается в правоте своих подозрений.
— Так вы приятель этого мерзавца? Сознавайтесь! — Он взбешен, угрожающе жестикулирует. Еще два-три прохожих останавливаются.
— Что ему надо? — спрашивает человек лет сорока. На меня смотрит с презрением.
— Смутьяны! — вопит другой.— Убирайтесь на ту сторону!..
Меня охватывает беспокойство. Или страх?
— Я инженер,— говорю и аккуратно берусь за ручку портфеля, который до этого небрежно держал под мышкой.

Выражение лиц стоящих вокруг меня людей меняется. Пожилой господин тут же объявляет, что мы коллеги.— Мы… ведь у нас все до миллиметра…— Он взывает к моей профессиональной чести. Мы продолжаем прерванную было беседу. Студенты для него— «сброд бездельников, сидящий у нас на шее».

— Я не любил Гитлера,— подчеркивает он,— но при нем они не посмели бы оскорблять на улицах гостей государства… стыдно за них… ими управляют убийцы с той стороны.

На следующий день я приступаю к задуманным экспериментам. Показываю полицейским фотографию, снятую 2 июня перед зданием Оперы, на которой полицейский с искаженным от злобы лицом избивает распростертого на земле беззащитного демонстранта. Спрашиваю полицейских, не знают ли они случайно этого их коллегу. Возникла якобы неясная правовая ситуация. Мой товарищ утверждает, что его избили без всякой причины, просто за то, что он спросил у полицейского его служебный номер. Для обеих сторон было бы полезно найти полицейского, чтобы он сам дал показания.

Первый разговор у меня состоялся с двумя полицейскими около стоянки такси на Штутгартерплац. Показав фотографию, я задаю свой вопрос. Полицейский помоложе взглянул на своего старшего коллегу. Тот отвечает:
— Мы бы ничего не сказали, даже если б знали его. Зачем нам это?
Я:
— Но выяснение дела и вам пошло бы на пользу.
Он:
— Дело очень сомнительное. А скажите, если бы подобное сомнительное дело касалось одного из ваших товарищей, назвали бы вы его имя?
Я:
— Почему нет, если бы его подозревали в совершении наказуемого преступления и мое признание помогло бы внести ясность в создавшуюся ситуацию.
Он:
— Это дело судов.
Я:
— Так-то оно так, но это еще не причина…
Он:
— Нам запрещено давать какие-либо справки о событиях 2 июня. Мы получили сверху строжайший приказ молчать! Мы могли бы назвать вам его сугубо лично, но не хотим!

Иннсбрукерплац: полицейский выглядит очень молодо, ему не больше тридцати.
— Не знаете ли вы случайно этого коллегу? — спрашиваю я.
Он:
— Думаете, я рехнулся? Даже если бы я его знал. Крышка тому, кто вам что-нибудь скажет.

Круммештрассе: полицейскому лет сорок пять, в руках у него папка. Видимо, идет домой после службы. С удивлением смотрит на фото.
— Полицейский отказался назвать служебный номер,— говорю я.
Он:
— Во-первых, я его не знаю. И понимаю, что он отказался назвать свой номер. Должен ведь был позаботиться и о своей безопасности. Там же были еще студенты, с которыми полицейским надо было справиться. Где уж ему тут номер вытаскивать! Рад небось, что сам цел и невредим.

Гогенцоллерндамм: молодой полицейский. На вопрос он отвечает предупреждением:
— Послушайте добрый совет — прекратите расспросы, это может броситься в глаза! Во-первых, вы не знаете, что думают по этому поводу мои коллеги и как они будут реагировать, а во-вторых, наверху сидят важные господа, которые всем этим командовали. Как знать, не свалят ли они потом все это на нас…

Вблизи Курфюрстендамм: молодой полицейский,
— Мало вас били. Иначе бы вы не посмели вывешивать фотографии наших коллег как каких-то преступников.

Опрос полицейских закончен, теперь я выступаю в роли представителя основанного мной фиктивного комитета «Чистый Берлин», созданного Обществом защиты берлинцев. Написал резолюцию, в которую включил предубеждения, угрозы и подстрекательские выпады, позаимствованные из шпрингеровской прессы. Но я иду еще дальше. Требую применения против студенческого меньшинства тех же мер, которые нацисты применяли против евреев. Хочу проверить, насколько справедливы утверждения, что шпрингеровская печать, составляющая 70 процентов всей прессы, попадающей на западноберлинский рынок, вбила части населения фашистский образ мышления. Дал отпечатать следующую резолюцию:

«Комитет «Чистый Берлин»
Общество защиты берлинцев
I Берлин, 31
Вексштрассе, 20
телефон 987 5604

Глубоко обеспокоенные усиливающимися бесчинствами, которым подвергаются наши граждане со стороны студенческой молодежи, ложно понимающей принцип свободы и недооценивающей необходимости занятий, частично оплаченных за счет налогов, и поэтому организующей неслыханные демонстрации протеста, мы считаем необходимым потребовать самых строгих мер против участников, и в особенности против зачинщиков этих беспорядков, необходимых для защиты наших граждан и восстановления авторитета нашего города,

Мы утверждаем:
что ответственность за трагедию 2 июня несут закулисные руководители демонстрантов. Демонстранты выступали против мнимой несправедливости, чтобы отвлечь внимание от несправедливости, насаждаемой ими самими.
Демонстрирующие студенты подрывают общность граждан, являющуюся основой правопорядка.

Мы требуем:
энергичного вмешательства, очищения студенчества от экстремистских дебоширов.

3 июня наш бургомистр заявил в сенате:
«…Мы больше не позволим меньшинству терроризировать нас; то… что случилось, не имеет ничего общего с правом свободы волеизъявления. Терпению берлинцев приходит конец! В городе необходимо обеспечить спокойствие и порядок».

К этим требованиям мы присоединяем и наши:

1. Для смутьянов из среды студенчества, известных как зачинщики и постоянные участники демонстраций, ввести нарукавные повязки или знаки, нашиваемые на одежду.
2. Отбирать у них студенческое удостоверение и направлять на принудительные работы. (Вместо беспорядков и бунтов — производительный труд!) При необходимости — расселение и труд под надзором в качестве дорожных рабочих, разносчиков угля (что позволит снизить цену на уголь), подсобных рабочих в больницах и т. д.
3. Увольнять, а при необходимости лишать права на преподавание радикально настроенных профессоров Свободного университета. Этих и других выявленных закулисных руководителей высылать из Берлина, а в случае продолжения деятельности — из Федеративной республики.
4. Категорически запретить демонстрации студентов-коммунистов и других радикально настроенных элементов.
5. Активизировать действия полиции во время демонстраций, немедленно арестовывать как можно больше их участников. (Демонстрантов, несущих коммунистические лозунги, изгонять в Восточный Берлин.) Приговоры выносить в участковых судах, рассматривающих дело в ускоренном порядке.
6. Создать Добровольные берлинские отряды защиты граждан (ДБО), которые и вооружать в случае необходимости при продолжительных беспорядках коммунистических смутьянов.
Вышеизложенные требования поддерживаю».

Мой первый визит в Шёнеберг — к дипломированному экономисту д-ру Вильгельму X. Ведигу. Д-р Ведиг — автор письма в газету «Ди вельт». В письме Ведиг призывает «государственные органы» вмешиваться, когда директорат оказывается не в состоянии добиться в Свободном университете такого положения, чтобы учащие и учащиеся занимались полезной деятельностью. Он поносит «кучку подстрекаемых марксистами бунтарей», «мальчишек, заросших лохмами, девчонок в мини-мини-юбках, размахивающих красными транспарантами и выкрикивающих заученные лозунги». Требует: «Исключить подстрекателей, если они вообще студенты, лишить поддержки Социалистический союз немецких студентов». И призывает к активности: «Когда же мы перейдем к действиям?»

Вильгельму X. Ведигу едва за тридцать. В гостях у него приятель, примерно того же возраста. «Регистрацию зачинщиков и бунтовщиков считаю очень полезным делом». Д-р Ведиг с уважением смотрит на меня. Рассказывает о статье на 10 страницах, написанной им для студенческой газеты, издающейся «исключительно для членов фехтовального союза», в который входит и он сам.
— Мне пришлось, что называется, перейти в атаку. Нам удалось устроить около 400 членов нашего союза на руководящие посты по всей Германии. Они стали правительственными советниками, министерскими чиновниками и т. д….

Он говорит об «агрессивности студенческих подстрекателей», которых следует немедленно исключить из университета. В принудительном порядке нужно исключать членов Социалистического союза немецких студентов и участников коммун, А попутчики — «часто люди молодые, путаники, не отдающие себе ни в чем отчета». Стоящие за ними подстрекатели хотят «насадить в Берлине нынешние китайские порядки». Д-ру Ведигу хотелось бы получить листок с резолюцией. А на следующий день зайти в наш комитет. Надеется помочь нам в работе. Случайная оговорка — и Ведиг вместе с приятелем из фехтовального союза настораживаются. На мой вопрос, следует ли «подстрекателей студенческих беспорядков искать в ГДР», Ведиг выпучил глаза:
— Вы говорите ГДР? Как это вам пришло в голову сказать ГДР? — Настойчиво начинает выспрашивать: — Кто вас финансирует? Кто из членов ХДС входит в вашу организацию?
— Завтра в комитете,— отвечаю я, оставляю его и с облегчением вздыхаю, очутившись на улице.

(Примечание. В 1967 г. существовало два государства – ФРГ и ГДР. В ФРГ было принято называть своего восточного соседа «Восточной Германией», но никак не ГДР)

Вторая запланированная мною встреча с «образчиком» берлинского бюргерства и вовсе не удалась. Депутату от ХДС адвокату Манфреду Рёдеру я позвонил домой. Рёдер действительно основал организацию, подобную моему вымышленному комитету «Чистый Берлин». Я предлагаю Рёдеру сотрудничество и координацию деятельности наших организаций. Он согласен. Хвалит мою личную инициативу.
— Можно только радоваться, что у берлинцев воспитывается высокое гражданское сознание. Кто вас поддерживает?
— Мы существуем на собственные средства,— говорю я.
— Нам нужно встретиться, и как можно скорее, вместе мы горы свернем.

Договариваемся на следующий день. Место встречи — «американское консульство, в кафе». Друзья меня отговаривают. При входе в консульство нужно предъявить удостоверение личности. У меня нет никакой охоты вступать в контакт с американской секретной службой. Приходится отказаться от встречи с адвокатом Рёдером.

К обер-регирунгсрату д-ру Ваплеру на всякий случай отправляемся вдвоем; Рой Райцен прежде был артистом. Играл гангстеров и полицейских. А теперь выступает в роли достойного представителя моего комитета. Осторожность оказалась напрасной. Когда я отрекомендовался представителем комитета «Чистый Берлин», д-р Ваплер сказал только:
— Ах так, по поводу уборки мусора.
— Да, нашу цель можно и так назвать,— ответил я.

В общих чертах объясняю идею и цель нашего общества по защите граждан.
— Пока сенат ограничивается словопрениями, нам не остается ничего другого, как постепенно переходить к самопомощи.

Ваплер внимательно читает воззвание. Дойдя до слов «…ответственность за трагедию несут закулисные руководители демонстрантов», он забеспокоился. А прочитав дальше текст, взятый также буквально из его письма, напечатанного в одной из берлинских газет, Ваплер вскакивает.
— Как будто я сам писал! — восклицает он. Зовет жену из соседней комнаты:
— Принеси-ка мою вырезку из газеты.
Госпожа Ваплер тотчас подает нам вырезку из газеты, аккуратно наклеенную на лист белой бумаги.
— Почитайте пока, что я написал и подписал полным именем,— говорит Ваплер.
— Какое совпадение, — говорю я,— смысл почти один и тот же, и текст совладает, видимо, действительно идея эта носится в воздухе.

Ваплер рассказывает, что после письма было уже два анонимных звонка. Один звонивший обозвал его «дерьмом» и повесил трубку.
— Звонки с угрозами ясно показывают, что этими акциями руководят с Востока,— заключает он.
«Энергичное вмешательство, очищение студенчества» у д-ра Ваплера возражений не вызывают. Эти выражения близки ему. Прежде чем он начнет читать вторую страницу, мы считаем полезным обратить его внимание на то, что текст еще не является окончательным. Некоторые формулировки «слишком откровенны и неосторожны». Не может ли он некоторые места сформулировать более искусно, они-то и будут включены в окончательный текст. Ваплер берет шариковую ручку и вносит исправления. «Полагаю, нам надо остерегаться, чтобы документ не назвали нацистским».
И он маскирует фашистские требования в более изящные формулировки. Вместо «введения нарукавных повязок для студентов-смутьянов» предлагает их «учет»:
— А то уж очень напоминает евреев.
Не согласен он и с понятиями «демонстранты» и «демонстрации». Предпочитает «беспорядки».
— В этом-то и состоит разница между студентами-учащимися и студентами-демонстрантами.
И в целях уточнения пишет: «Студенты, участвующие в демонстрациях, небрежно относятся к занятиям, вместо занятий чинят беспорядки»,

Доктор Ваплер предлагает еще одну тонкость (она сделала бы честь любому автору закона о чрезвычайном положении);
— От термина «суд, рассматривающий дело в ускоренном порядке» лучше отказаться, знаете, все, что отдает нацизмом… я бы просто сказал «незамедлительно передавать дело в суд».— И тут же вписывает найденную формулировку в воззвание. Далее, он считает необходимым выражение, вызывающее доверие: «в рамках закона, или законных возможностей, э-э… в рамках чрезвычайного законодательства». Но все нее, сдерживая себя, отказывается от формулировки «в рамках чрезвычайного законодательства».
— Его у нас пока еще нет.
Название «Добровольные берлинские отряды защиты граждан», мною сокращенно обозначенные ДБО, звучит для него привычно, ему лишь хочется присоединить их к Добровольному полицейскому резерву (ДПР).
Д-р Ваплер призывает нас активнее собирать подписи под воззванием. Сотрудники в бюро, которое он возглавляет, думают, по его словам, так же, а его заместитель, член СДПГ возмущен еще больше, чем он сам.
Мой спутник Райцен возвращается к письму Ваплера в газету.
— Разрешите спросить, откуда вам: известны такие интересные вещи об Иране?
По словам Ваплера, у него была практикантка из Ирана, к которой однажды приезжал отец. От него он и узнал, что «в Иране все в полном порядке».

Обер-регнрунгсрат д-р Ваплер подписывает воззвание в отредактированном им виде, указывает свой адрес. Приглашает нас зайти к нему на днях. Он, мол, даст нам еще адреса. Все его знакомые возмущены и «почти вся округа», тут мы соберем еще тьму-тьмущую подписей.

И мое последнее испытание,

Надеваю на себя щит со словами: «Студент, исключенный за участие в демонстрациях, ищет любую работу и жилье». В таком виде прогуливаюсь от Курфюрстендамм по Иоахимсталерштрассе до станции метро «Цоо». Прохожие оборачиваются, читают текст, словно это реклама. Наконец одна молодая женщина останавливается.
— Кажется, я могла бы вам помочь.
Пишет два адреса, где сдаются комнаты. Она сама их только что получила, но ей нужна одна комната. Она студентка.
Останавливаюсь перед станцией метро «Цоо». Вскоре вокруг меня образуется толпа, человек сто.
— Это неслыханно… позор!..— кричит какая-то женщина с битком набитой хозяйственной сумкой. Она тычет пальцем в мой щит, будто хочет его проткнуть:
— Он позорит всех студентов. Идите к ним, туда, там и безобразничайте.
Старушка даже захлебнулась, толпа поддерживает. «Езжайте туда… Сажайте их всех в электричку». Кто-то стукнул меня в спину.
— Не по нутру, что Аксель Шпрингер правду пишет, — доносится из толпы.

Человек лет пятидесяти, с поношенным портфелем под мышкой, ругает более молодого в темных очках. Пять или шесть человек из толпы принимают участие в споре, прав ли Шпрингер, обвиняя студентов. Кроме человека в темных очках, который не в состоянии перекричать остальных, все за Шпрингера.
— Трудовые лагеря! — включается в дискуссию господин с зонтом и дорожной сумкой.

Пожилая женщина пытается сорвать с меня щит. Сзади бедно одетый мужчина пытается перечеркнуть текст своей шариковой ручкой.
— Вешать на себя щит, чтобы не работать! — орет он мне в лицо, когда я оборачиваюсь.
— Сами убивали людей, а теперь комнаты ищите!

Возникло четыре центра спора. Кое-кто, преимущественно молодые люди, защищают студентов. Но их голосов не слышно. Они тонут в истерических криках.

Ко мне протискивается мужчина в черном костюме:
— Может быть, я смогу быть вам полезным, позвоните мне сегодня вечером.
Протягивает визитную карточку. «Городской миссионер Х.-Г. К.», читаю я. Но тут посыпалось.
— Их нужно учить, стереть в порошок! — надрывается старик с красным лицом. А выглядит милым и благообразным.— Одного мало было, всех их надо было укокошить!

Стоящий рядом со мной человек в фуражке кондуктора обращается ко мне:
— Полиция слишком ленива. Дали бы мне дубинку, я бы им врезал, клочья б полетели.— Говорит он это совершенно спокойно.

Некто лет тридцати пяти в очках, с залысинами, кричит мне:
— Вас тысячами убивать нужно!
В эту минуту появляются полицейские.
— Слышали? — обращаюсь я к одному из них.— Собираетесь что-нибудь делать?
Полицейский ухмыляется. Отходит в сторону. Мой друг, который стоит в толпе и записывает выкрики, слышит, как полицейский по телефону сообщает в отделение:
— Да это студент ищет работу. Собралась толпа. Мы не вмешиваемся, ему и так задали жару!

Жару дает мне и весьма прилично одетый господин:
— Значит, работу ищите, а не пойти ли вам убирать улицы?
Отвечаю:
— Я предпочел бы что-нибудь другое. Он:
— Для вас и это хорошо.
— Мочу тебе убирать! — заявляет берлинец лет сорока. И показывает на писсуар. — Вылизывать, вылизывать! — Невысокий человек с закатанными рукавами, по лицу которого струится пот, неизвестно почему показывает мне язык. И плюет в щит, висящий у меня на шее.

Гюнтер Вальраф

Из сборника «Писатель и современность».
Документальная проза писателей Запада.
Москва, изд. «Прогресс», 1972.
Перевод с немецкого — В. Милютин

Борец с расизмом шокировал немцев фильмом «Черным по белому» (22 марта 2010 г.)

Специалист в сфере громких разоблачений, известный немецкий журналист и публицист Гюнтер Вальраф в очередной раз шокировал немецкую общественность своей новой документальной киноработой под названием «Черным по белому«. В этот раз 67-летний борец с социальным злом благодаря курчавому черному парику и гриму стал выходцем из Сомали по имени Квами Огонно и в таком виде в течение года решился погулять по современной Германии.

«В ФРГ африканцев терпеть не могут, — пояснил свой выбор Гюнтер Вальраф. — Было любопытно испытать на себе реакцию соотечественников на появление чужака. Ведь терпимость в отношении к инородцам является определяющим критерием при выставлении оценки обществу. Оказавшись в шкуре сомалийца я испытал со стороны немев настоящий расизм. И в Баварии, и на Рейне над иноземцами буквально издеваются, их оскорбляют, вышвыривают за дверь, а иногда и избивают«.

Реакции добропорядочных бюргеров на появление чернокожего Вальрафа записывались на диктофон и фиксировались скрытыми видеокамерами. С Вальрафом сотрудничали также несколько профессиональных операторов, которые, вооружившись мини-камерами, под видом прохожих следовали за ним буквально по пятам. Заснятые кадры показывают то бюргеров в преклонном возрасте, которые шарахались от беспомощных вопросов чернокожего чужака, то молодых энергичных немцев, которые проявляли свойственную им агрессию.

Однажды загримированный под африканца Гюнтер Вальраф позволил своему персонажу надеть роскошный костюм, галстук, сияющие ботинки. На запястье он повесил увесистую золотую цепь и в таком виде вышел в общество. Тут же привратники с подобострастие стали открывать перед ним двери. Он стал желанным гостем в ювелирном магазине, в ресторане, в ночном клубе. И никакого расизма!

Гюнтер Вальраф своеобразно борется с социальным злом с 1970-х годов. Всемирную известность ему принесла документальная повесть «На самом дне», переведенная на 35 языков, включая русский. Собирая материалы для книги о жизни иностранных рабочих в Германии, Вальраф вошел в образ турка Али — покрасил волосы, отрастил типичные турецкие усы и вставил черные контактные линзы. «Собственная мать меня не узнала«, — рассказал Вальраф.

Для начала он попытался стать прихожанином католической церкви. Свои тщетные усилия Вальраф затем подробно описал в книге. Отдельная ее глава посвящена беспощадной эксплуатации бессловесных гастарбайтеров в Германии. К слову, руководитель фирмы «Адлер», куда нанялся Вальраф в образе Али, на основании показаний писателя попал за решетку.

В 1980-х годах под вымышленным именем Вальраф устроился на работу в бульварную немецкую газету «Бильд«, где он трудился несколько месяцев, после чего в свет вышла его книга «Рождение сенсации» о недостойных технологиях немецких газетчиков. Последовали около трех десятков судебных процессов, истцом в которых выступило издательство «Аксель Шпрингер», издающее «Бильд».

Все процессы выиграл Вальраф, которого после этого «Бильд» обвинила в сотрудничестве с министерством государственной безопасности ГДР («Штази»).

На основании некоторых данных из так называемой картотеки «Розенхольц» Вальрафа упрекали в том, что они в качестве агента «Вагнера» в 1968-1971 годах внештатно работал на секретные службы ГДР осведомителем, сообщал в «Штази» о научной работе западногерманских ученых, в частности, передавал информацию о химическом концерне «Байер». Однако приведенные доказательства суд счел несостоятельными и потребовал газеты напечатать опровержение.

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
«Форд» выбирает забастовку!

Забастовка на «Форде» начнется утром 24 июня, как и планировалось. Переговоры между профсоюзом и работодателем успехом не увенчались. До последнего момента на предприятии велись коллективные переговоры. Однако придти к соглашению стороны не смогли. Требования...

Закрыть