«Истинная поэзия — это любовь, мужество и жертва». Федерико Гарсиа Лорка — Леворадикал
  • Главная > БИБЛИОТЕКА > "Истинная поэзия — это любовь, мужество и жертва". Федерико Гарсиа Лорка
  • 0
  • 659

«Истинная поэзия — это любовь, мужество и жертва». Федерико Гарсиа Лорка

Лорка115 лет назад, 5 июня 1898 года, родился выдающийся испанский поэт и драматург, один из самых ярких и значительных деятелей испанской культуры и мировой поэзии Федерико Гарсиа Лорка.

Первый поэтический сборник Гарсиа Лорки, «Впечатления и пейзажи», увидел свет в 1918 году. Через год поэт перебирается из Гранады в Мадрид, где в столичном университете знакомится с Сальвадором Дали, Луисом Бунюэлем и директором театра «Эслава» Грегорио Мартинесом Сьеррой, по просьбе которого пишет свою первую пьесу — «Колдовство бабочки».

В последующие годы Гарсиа Лорка становится заметной фигурой среди художников-авангардистов, у него выходят новые поэтические сборники (в том числе «Цыганское романсеро»). В 1931 году поэта назначают директором студенческого театра La Barraca, где он создает свои самые известные пьесы: «Кровавую свадьбу», «Йерму» и «Дом Бернарды Альбы». В пьесе «Дом Бернарды Альбы» (1936) семейный уют иллюзорен. Лицемерие, показная добродетель, слежка, фанатичное следование порядкам, установленным католической церковью, превращают дом Бернарды в застенок, из которого два выхода — смерть и безумие. Лорка акцентирует следующую деталь: тюрьмой является не только этот дом, но и вся Испания, в которой жизнь человека трагична и обременена множеством запретов, отживших предрассудков.

Перед началом гражданской войны поэт уезжает из Мадрида в Гранаду, зная то, что там его ждёт серьёзная опасность — на юге Испании в то время были особенно сильны позиции франкистов.
18 августа 1936 года по доносу добрых католиков Лорка был арестован фашистами и на следующий день расстрелян.

В течение сорока лет, вплоть до смерти генерала Франко, его книги были запрещены в Испании.

РОМАНС ОБ ИСПАНСКОЙ ЖАНДАРМЕРИИ

Их кони черным-черны,
и черен их шаг печатный.
На крыльях плащей чернильных
блестят восковые пятна.
Надежен свинцовый череп —
заплакать жандарм не может;
идут, затянув ремнями
сердца из лаковой кожи.
Полуночны и горбаты,
несут они за плечами
песчаные смерчи страха,
клейкую тьму молчанья.
От них никуда не деться —
мчат, затая в глубинах
тусклые зодиаки
призрачных карабинов.

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь увешан.
Желтеют луна и тыква,
играет настой черешен.
И кто увидал однажды —
забудет тебя едва ли,
город имбирных башен,
мускуса и печали!

Ночи, колдующей ночи
синие сумерки пали.
В маленьких кузнях цыгане
солнца и стрелы ковали.
Плакал у каждой двери
израненный конь буланый.
В Хересе-де-ла-Фронтера
петух запевал стеклянный.

А ветер, горячий и голый,
крался, таясь у обочин,
в сумрак, серебряный сумрак
ночи, колдующей ночи.

Иосиф и божья матерь
к цыганам спешат в печали —
они свои кастаньеты
на полпути потеряли.
Мария в бусах миндальных,
как дочь алькальда, нарядна;
плывет воскресное платье,
блестя фольгой шоколадной.
Иосиф машет рукою,
откинув плащ златотканый,
а следом — Педро Домек
и три восточных султана.

На кровле грезящий месяц
дремотным аистом замер.
Взлетели огни и флаги
над сонными флюгерами.
В глубинах зеркал старинных
рыдают плясуньи-тени.
В Хересе-де-ла-Фронтера —
полуночь, роса и пенье.

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь украшен…
Гаси зеленые окна —
все ближе черные стражи!
Забыть ли тебя, мой город!
В тоске о морской прохладе
ты спишь, разметав по камню
не знавшие гребня пряди…

Они въезжают попарно —
а город поет и пляшет.
Бессмертников мертвый шорох
врывается в патронташи.
Они въезжают попарно,
спеша, как черные вести.
И связками шпор звенящих
мерещатся им созвездья.

А город, чужой тревогам,
тасует двери предместий…
Верхами сорок жандармов
въезжают в говор и песни.
Часы застыли на башне
под зорким оком жандармским.
Столетний коньяк в бутылках
прикинулся льдом январским.
Застигнутый криком флюгер
забился, слетая с петель.
Зарубленный свистом сабель,
упал под копыта ветер.

Снуют старухи цыганки
в ущельях мрака и света,
мелькают сонные пряди,
мерцают медью монеты.
А крылья плащей зловещих
вдогонку летят тенями,
и ножницы черных вихрей
смыкаются за конями…
У белых врат вифлеемских
смешались люди и кони.
Над мертвой простер Иосиф
израненные ладони.
А ночь полна карабинов,
и воздух рвется струною.
Детей пречистая дева
врачует звездной слюною.
И снова скачут жандармы,
кострами ночь засевая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
У юной Росы Камборьо
клинком отрублены груди,
они на отчем пороге
стоят на бронзовом блюде.
Жандармы плясуний ловят,
их за волосы хватая, —
и розы пороховые
на улицах расцветают…
Когда же пластами пашни
легла черепица кровель,
заря, склонясь, осенила
холодный каменный профиль…

О мой цыганский город!
Прочь жандармерия скачет
черным туннелем молчанья,
а ты — пожаром охвачен.
Забыть ли тебя, мой город!
В глазах у меня отныне
пусть ищут твой дальний отблеск
Игру луны и пустыни.

Перевод А. Гелескула

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
Была ли альтернатива?

Закрыть