О Робин Гудах и Робеспьерах | Леворадикал

О Робин Гудах и Робеспьерах

29 июня прогрессивная часть человечества, проживающая в России, отметила день партизан и подпольщиков. Эта дата стала официальной с 2010 года, после того, как законодательное собрание Брянской области инициировало изменение в список дней воинской славы и памятных дат. Ведь именно 29 июня 1941 года Совнарком и ЦК ВКП(б) выступили с директивой к партийным, советским, профсоюзным и комсомольским организациям создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с нацистскими агрессорами. Автор этих строк не остался в стороне от неформального празднования памятной даты, на котором мы с товарищами вспомнили известных партизан и подпольщиков, бывавших в своё время на Саратовской земле.

Поскольку, в отличие от Брянщины, до наших краёв гитлеровцы, к счастью, не добрались, то с Саратовом связано не так уж и много партизан, воюющих в тылу врага. В первую очередь нам стоит гордиться такими ребятами, как Василий Клочков и Иван Панфилов, погибшими в самый трагический период Великой отечественной, а именно — в дни обороны Москвы. Но уроженца Петровска Панфилова и села Синодское Воскресенского района Клочкова не назовёшь партизанами, ибо они всё-таки были бойцами регулярной Красной армии. А вот самый, пожалуй, известный подпольщик, имеющий отношение к нашим палестинам,— это организатор антифашисткой герильи в Украине и Беларуси Сидор Ковпак. Мы уже как-то рассказывали о том, что в 1908 году Сидор Артемьевич попал в Саратов в 1908 году, будучи солдатом 186-го пехотного Асландузского полка. В нашем городе будущий большевистский повстанец прожил около шести лет. Отслужив в царской армии, Ковпак остался в нашем городе, работал сначала грузчиком, а потом чернорабочим в трамвайных мастерских, что расположены в квадрате улиц Астраханской, Московской и Казачьей (ныне — МУПП Саратогорэлектротранс).

Если абстрагироваться от Великой Отечественной войны, и обратиться к революционным бурям 1917 года, 95-летие которых мы отмечаем в этом году, а также к подполью царской России, то с Саратовской губернией связано несколько совсем неожиданных имён партизан и подпольщиков.

 Грозный мститель палачам нынче здесь, а завтра там…

Проезд имени Григория Котовского — одна из самых коротких улиц Саратова. Тянется этот проезд всего один квартал — от улицы Некрасова до Соборной и, за счёт засилья безликих хрущёвок, граничащих разве что с далеко непарадным фасадом Дома офицеров да коротким конструктивистским «хвостом» второго дома ИТР, является малоприметным уголком старого Саратова. А ведь напрасно мы не придаём особого значения названию этого проулка!

Сегодня мало кто знает, что легендарный бессарабский Робин Гуд, воспетый фольклором, в своё время неоднократно и в разных ипостасях бывал в наших краях. Впервые Григорий Иванович оказался на волжских берегах весной 1914 года, когда бежал с Нерчинской каторги. После ареста в конце 1906 года, Котовского приговорили к 12 годам каторги за то, что ещё в 1905 году дезертировал из армии, потом, после предыдущего ареста, бежал из Кишинёвской тюрьмы, организовав повстанческий отряд, который занимался поджогами помещичьих имений, уничтожением долговых расписок и экспроприациями богатого населения. Решением суда в 1907 году бессарабского Робин Гуда направили в Сибирь этапом через Елисаветоградскую, Смоленскую и Орловскую тюрьмы. Находясь на каторге в Забайкалье, будущий герой Гражданской войны надеялся на амнистию, которую обещали заключённым к 300-летию правления Романовых, но его, как «опасного государственного преступника» царская милость не коснулась, так что пришлось бежать. «Не ваше дело часовой, вам на часах должно стоять, а наше дело удалое, как бы из замка убежать…» — строки из этой старой тюремной песни Григорий Иванович, за могучими плечами которого был ни один побег из застенков, любил распевать. Как пишет в своей книге «Котовский. Маршал-анархист» (Нью-Йорк.: Мост, 1975) Роман Гуль, зимой 1913 года, работая по подаче песков, знменитый каторжанин, разбойник и революционер накинулся на двух конвойных, убил булыжниками и, перемахнув через широкий ров, скрылся в сибирском лесу.

Пробираясь в родные края, в 1914 году Котовский оказался в на Волге. Здесь, в Жигулях он трудился то бурлаком, то грузчиком. Благо, сил в Котовском было немерено, да и здоровье было богатырское. Григорий Иванович не курил, а вместо привычной для русских мужиков бормотухи пил молоко, да кушал яичницу из 25 яиц.

В марте 1914 года добрался Котовский до Саратова, где, скрываясь т полиции и жандармов, устроился работать на земскую опытную сельскохозяйственную станцию. Тогда она, правда была за городом. Это сегодня она находится в Ленинском районе и именуется Государственным научным учреждением «Научно-исследовательский институт сельского хозяйства Юго-Востока Российской академии сельскохозяйственных наук». Впрочем, недолго Котовский задержался тут ненадолго, и опасаясь того, что «на хвост» ему может «упасть» охранка, отправился дальше, на запад, ближе к родным Бессарабским просторам. «…Работая на Волге грузчиком, чернорабочим на постройках и в помещичьих имениях, кочегаром на мельнице, помощником машиниста, кучером, разливальщиком и рабочим на пивоваренном заводе, молотобойцем, рабочим кирпичного завода, рабочим на постройке железной дороги — везде я будил ненависть к эксплоататорам, к тем, кто выжимает последние соки из рабочего и бедняка. На одном месте оставаться долго нельзя…» — так позже описывал Григорий Иванович свои скитания по стране.

Следующим после Саратова пунктом его назначения стал Балашов, где Котовскому удалось достать паспортную книжку на имя орловского мещанина. С этим паспортом он устроился помощником машиниста на строящейся вальцевой мельнице, где проработал пять месяцев.

По версии, описанной Владимиром Шмерлингом в книге «Котовский» (Кишинёв.: Гос. Издательство Молдавии, 1950), причиной бегства из Балашова стала встреча в Синематографе (а Котовский, как говорят, любил смотреть боевики в местном иллюзионе) с неким молодым солдатом, который узнал в «орловском мещанине» кишинёвского разбойника. На следующий день после встречи, на которой незнакомец рассказал, что видел работника мельницы на суде в Кишинёве, Котовский увидел, что этот же солдат в сопровождении двух лиц, идёт по направлению к мельнице, что послужило причиной для бегства из города.

Существует и другая версия «балашовского периода» Котовского, озвученная в упомянутой уже книге «Маршал-анархист». Согласно ей, в Балашове на мельнице Котовский выдвинулся своей недюжинной силой — подковы ломал. Хозяин назначил смышленого силача не помощником машиниста, а десятником. В одно утро, когда Котовский составлял с хозяином в конторе наряд на работу, вдруг выхватил десятник револьвер и наставил на хозяина, отобрал деньги и скрылся из Балашова.

В следующий раз легендарный мститель оказался в саратовских краях уже после победы большевиков, к которым он примкнул и отличился как отважный боец на фронтах Гражданской войны. В 1920-1921 годы красноармейские соединения под командованием Котовского участвовали в подавлении остатков Тамбовского восстания, известного как «антоновщина» (по фамилии одного из его предводителей — начальника штаба 2-й повстанческой армии, члена партии эсеров Александра Антонова). В мае 1921 года одна из групп Антонова засела в селе Бакуры, располагающегося на территории современного Екатериновского района Саратовской области. Сюда Котовский вернулся уже не как беглец, а как каратель. Во главе своего отряда он двинулся на антисоветских повстанцев и разгромил их остатки.

 Железный сталинский сапожник

В связи с последствиями ревизионистского XX съезда КПСС, положившего начало борьбе с «культом личности», в Саратове, как и в других российских городах, нет топонима, носящего имя старого большевика с дооктябрьским партийным стажем, сталинским триумфом и хрущёвской анафемой — Лазаря Кагановича. Вместе с памятниками Сталина, любые упоминания о Лазаре Моисеевиче (чьё имя в своё время носил московский метрополитен и населённые пункты) долгие годы вычёркивались из учебников истории, да и сегодня пребывает в пантеоне оболганных героев XX века. Казалось бы, мало что в Саратове может быть связано с Кагановичем — уроженцем еврейского местечка в Киевской губернии, организатором октябрьской революции в беларусском Гомеле, лидером сначала украинских, а потом московских большевиков, наркомом путей сообщения, тяжёлой, топливной и нефтяной промышленности, а на пике своего взлёта — заместителем председателя советского правительства. Однако, за этим ярким, но далеко не полным послужным списком подпольщика, революционера и социалистического строителя Кагановича, скрываются не менее яркие штрихи его политической биографии, напрямую связанные с Саратовом.

Подпишитесь на нас в telegram

Есть на улице Университетской два жёлтых здания, в одном из которых располагается корпус СГУ, а в другом — художественное училище имени Боголюбова, а рядом с железнодорожным вокзалом на Московской ещё две бывших казармы, в одной из которых также располагается корпус СГУ, а в другой — военный институт повышения квалификации специалистов мобилизационных органов Вооружённых сил РФ. Так вот, в одной из этих казарм, где был расквартирован саратовский военный гарнизон, в 1917 году проживал Каганович. Как пишут в своей книге «Саратов историко-архитектурный» краеведы Виктор Семёнов и Вячеслав Давыдов, в предреволюционные годы казармы стали местом интенсивной агитации и пропаганды, ведомой большевистскими активистами из числа солдат: «Товарищ Каганович в апреле-июле 1917 года квартировал в казармах как рядовой 42-го запасного пехотного полка, формируемого в Саратове для отправки на фронт. Преуспевший в призывах к неподчинению распоряжениям офицеров и свержению самодержавия, Каганович был выбран от саратовского гарнизона делегатом на Всероссийский съезд солдатских советов и в июле 1917 года покинул Саратов».

Начиная революционную карьеру в Малороссии, он неоднократно подвергался арестам и гонениям. Уже с 14 летнего возраста Лазарь начал работать в Киеве на обувных фабриках и мастерских сапожником. Некоторое время он время был грузчиком на мельнице «Лазарь Бродский», откуда был уволен вместе с группой сослуживцев за организацию акций протеста перед администрацией предприятия. Лишённая многих прав, которыми пользовались в России не только русские, но и другие «инородцы», еврейская молодежь была благодатной средой для революционной агитации. Подвергшись этой агитации и под влиянием старшего брата Михаила, вступившего в ряды большевиков ещё в 1905 году, через шесть лет Лазарь сам стал членом РСДРП(б). Работая на нелегальном положении в Киеве, в 1915 был арестован и выслан этапом на родину — в деревню Кабаны. Но это, однако, не помешало ему вскоре вернуться в большой город к любимому делу освобождения человечества. В 1916 году под фамилией Стомахин работал обувщиком на фабрике в Екатеринославе (ныне — Днепропетровске) и даже был председателем нелегального Союза сапожников. Вскоре из-за предательства провокатора вынужден был уехать в Мелитополь, где под фамилией Гольденберга вновь организовал Союз сапожников и большевистскую группу. Затем, в 1915 году, вместе с женой Марией перебрался в Юзовку (ныне Донецк), где под именем Бориса Кошеровича работал на обувной фабрике Новороссийского общества и был руководителем большевистской организации и организатором Союза сапожников. После февральской революции Каганович стал руководителем юзовского комитета партии и зампредом местного совета рабочих депутатов.

Интересно, как Лазарь Моисеевич попал в Саратов. Одна из версий озвучена его племянником Стюартом, родители которого перед революционными событиями 1917 года уехали в США и на этом связь с Лазарем Кагановичем у них прервалась. Но в начале 1980-х годов Стюарт Каганович, заинтересованный личностью своего знаменитого дядюшки, посетил СССР и побеседовал с Лазарем Моисеевичем. Результатом этой беседы стала книга «Кремлёвский Волк.Мемуары Лазаря Кагановича, записанные с его слов, американским племянником». Проблема в том, что Стюарт не владеет русским языком, так что беседы с Кагановичем проходили на идиш. В связи с этим, изложенные в книге подробности путешествия будущего «сталинского сокола» в Саратов могут быть несознательно искажены. Тем не менее, упомянуть эту версию стоит. Согласно ей, в начале 1917 года (в книге «Кремлёвский волк» почти нет указания точных дат, есть лишь упоминание, что Лазарю на тот момент исполнилось 23 года, т.е. события происходили после ноября 1916 года), Кагановича вновь арестовали и отправили в Кабаны — «на родину, в черту осёдлости». Между тем, очень скоро он решил окольными путями уходить из родного местечка, но на окраине Кабанов с ним поравнялся большой зелёный грузовик, с которого соскочил бородатый казак со словами: «Думаете сбежать, Лазарь Моисеевич? А царь нашёл вам более тёплое местечко».

В общем, так Кагановича в очередной раз заловили и упекли в кузов грузовика, где сидели молодые парни, по всей видимости, призывники. Там, по словам Стюарта, его революционный дядюшка понял, что его забирали в солдаты. «Четыре часа спустя он уже трясся в вагоне товарняка, увозившего его в сорок второй артиллерийский полк, стоявший в Саратове. Его приписали к воинскому подразделению, находящемуся пока в резерве. Поэтому у него оставалось много времени, чтобы стать активным членом Саратовского партийного комитета. С его опытом работы он быстро продвинулся до должности члена Исполкома Советов рабочих и солдатских депутатов»,— отмечается в книге «Кремлёвский волк».

Согласно более распространённому мнению, Кагановича направили в армию по партийной линии. И эта версия более правдоподобная, поскольку после февральской революции он работал в Юзовке, следовательно «царь», которым в Кабанах пугал Кагановича казак, якобы при принудительном рекрутинге в армию, к моменту отправки в Саратов уже был низложен.

А находясь в нашем городе (по некоторым данным, вместе с супругой), Лазарь Моисеевич действительно вёл активную пропаганду против империалистической войны. Журналист Валерий Ганский в одной из своих статей описывает митинг, который собрался на привокзальной площади Саратова летом 1917 года, проводить на фронт маршевую роту: «Когда маршевая рота подошла к площади, военный оркестр грянул «Марсельезу». Провожающие солдаты и рабочие-железнодорожники дружно подпевали. Большевики открыли митинг».

«Перед вами выступает представитель партии Ленина, член Всероссийского бюро военных большевиков товарищ Каганович. Большинство из вас уже испытало тяжкую долю солдата в окопах, где военнослужащий доведен до крайней степени нечеловеческой жизни. Измученные за три года войны; обовшивевшие, голодные, разутые, плохо вооруженные, изувеченные физически и морально, болеющие за свою страдающую семью, вы должны и теперь по приказу господ капиталистов и помещиков: рябушинских, родзянко, пуришкевичей и их защитников: эсера Керенского и меньшевика Церетели идти вновь в наступление и проводить четвёртую зиму в окопах. А для кого? Саратов с населением в 200 тысяч уже не та глушь, о которой говорил Фамусов, герой бессмертного творения Грибоедова «Горе от ума». Это крупный пролетарский промышленный центр с тридцатью тысячами рабочих, с большим военным гарнизоном около 60 тысяч солдат и офицеров… Большевики не разлагают революционную армию, они открыто зовут не к бунтам и беспорядкам, а к организованной классовой революционной борьбе — за мир, за землю, за хлеб и свободу. У вас нет другой партии, кроме партии Ленина, которая борется за передачу земли крестьянам, за немедленное окончание войны и за власть Советов»,— цитирует Ганский слова вышедшего на трубуну Лазаря Кагановича — «молодого красивого солдата с усами, в фуражке с околышем». Закончил он свою речь обращением к толпе — доверяет ли она такой партии? «Доверяем!» — послышался многотысячный гром коллективного ответа… Вскоре Лазарь Моисеевич отправился на Всероссийскую конференцию большевистских военных парторганизаций, на которой был избран членом Всероссийского бюро военных партийных организаций при ЦК РСДРП(б). Потом он отправится в Гомель, где встретит Октябрьскую революцию и откуда начнётся его не партийно-подпольная, а уже партийно-государственная деятельность, закончившаяся после смерти Сталина почётной ссылкой и тихой жизнью московского пенсионера, прожившего почти век.

 Огни Алтынки для литератора

Так уж исторически сложилось, что литературных и вообще авангардистов и прочих «отщепенцев» от культуры у нас в стране, где долгие годы господствовал социалистический реализм, не привечали. Следовательно, и упоминание о всевозможных бурлюках-кручёных-малевичах было номинальным, а точнее — нежелательным… Также на обочине внимания долгие годы был и писатель, литературовед, критик, киновед и киносценарист, один из отцов основателей ОПОЯЗа и друг всевозможных будетлян Виктор Шкловский.

Казалось бы, какое отношение литератор, значительную часть своей большой жизни обитавший в Питере да Москве, имеет к партизанам и подпольщикам, да и к Саратову? А, прямое, скажу я вам! Дело в том, что в свои молодые горячие годы Виктор Борисович помимо занятия литературными практиками, вместе с братом Николаем активно включился в деятельность партии Эсеров. Наряду с подготовкой сборников по теории поэтического языка, он активно поддержал Февральскую революцию. В это время Шковский, имеющий за спиной опыт военной службы, был избран членом комитета петроградского Запасного броневого дивизиона и, как его представитель участвовал в работе Петроградского совета. Кроме этого, он занимал должность помощника комиссара Временного правительства, в этом статусе был направлен на Юго-Западный фронт, где 3 июля 1917 лично возглавил атаку одного из полков, был ранен и получил Георгиевский крест IV степени из рук самого Лавра Корнилова — того самого генерала, который вскоре объявил себя верховным главнокомандующим и предпринял попытку мятежа против Временного правительства. После выздоровления в качестве помощника комиссара Временного правительства был направлен в Отдельный Кавказский кавалерийский корпус в Персию, где организовывал эвакуацию российских войск и вернулся с ними в Петроград в начале 1918 года.

Но тут уже были совсем другие, большевистские, порядки, которые Шкловский, как член партии социалистов-революционеров, не принял, совмещая работу в Художественно-исторической комиссии Зимнего дворца с участием в антибольшевистском заговоре эсеров. Когда ЧК раскрыла планы заговорщиков, по словам самого Шкловского «одни ломали шкафы, другие ушли на восток к Врангелю и Деникину, третьи были расстреляны (в т.ч. и брат Виктора, Николай,— прим. ред.), четвертые ненавидели большевиков соленой ненавистью и оттого не гнили».

Литератору-повстанцу не оставалось ничего, кроме бегства из Питера. Пришлось бежать в Саратов. Как описывает сам Шкловский в своём «Сентиментальном путешествии», когда он сидел на Черной речке «в квартире одного садовника» и писал работу на тему «Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля», товарищи по подполью пришли, дали билет и сказали, чтобы он ехал в Саратов с подложным документом.

Здесь, как и в других городах страны была подпольная эсеровская организация. Как рассказывал Шкловский в «Сентиментальном путешествии», она занималась переотправкой людей в Самару, занятую бедогвардейцами, «но были, очевидно, и планы местного восстания».

В Саратове Шкловский «закрутился в нескольких чрезвычайно сложных явках, изменяемых со днями недели». Конспирация, впрочем, была довольно наивной. Совещаться партийцы ездили «за город на гору, но раз, поехав, убедились, что все едем на одном трамвае». Кроме этого, чуть ли не все саратовские эсеры-подпольщики жили в одной комнате в подвале. Шкловскому там обитать не довелось, поскольку его устроили «в сумасшедший дом под Саратовом, верстах в семи от города». Очевидно, что жил писатель-подпольщик в одном из старых корпусов нынешней Саратовской областной психиатрической больницы имени Святой Софии, что на Алтынной горе. Ведь в 1918 году очертания Саратова сильно отличались от нынешних, так что выражение «верстах семи» может указывать именно на Алтынку, ставшую сегодня именем нарицательным. Тут, в качестве примера «нарицательности», можно вспомнить, как несколько лет назал в Саратове выходила газета «Огни алтынки». Так вот, по словам само Шкловского, эти огни были уже в 1918 году: «Это тихое место, окруженное большим и неогороженным садом, освещенным фонарями».

Жил он в психушке, по собственным воспоминаниям, довольно долго, но иногда спал в стогу сена под самым Саратовом. Сам город, был, по совам писателя, пустым, «но хлеба много, красноармейцы ходят в широкополых шляпах и сами боятся своей формы». Говоря о конспирации красноармейцев, Шкловский иронически добавлял, что они «боятся своих шляп, потому что думают, что они им — в случае наступления из Самары — помешают прятаться».

Волга была «пустой»: «С обрыва видны пески и полосы воды. На берегу пустые лавочки базаров». Как писал Шкловский, в Саратове он чувствовал себя «неважно» и скоро отправился в Аткарск — «город маленький, весь одноэтажный: два каменных здания — бывшая городская дума и гимназия».

Довольно интересно описание уездного городка, приведённое Шкловским:

«Город делится на две части, из которых одна зовется Пахотной — обитатели ее пашут.

Таким образом, это полугород.

А против здания Совета — бывшая гимназия — стояли пушки, из них стреляют по Пахотной стороне, когда там «крестьянские восстания».

Улицы немощеные.

Домики крыты тесом. Хлеб — полтинник фунт. Петербургских узнают по тому, что они едят хлеб на улице.

На базаре все лавки закрыты. Несколько баб продают мелкие груши «бергамоты». Какой-то неопределенный человек показывает панораму «О Гришке и его делишках».

Посреди города — сад густой, в нем вечером гуляют.

А посреди сада — павильончик, в нем советская столовая: можно обедать, но без вилок и ножей, руками.

Дают мясо и даже пиво. Официант не мылся с начала империалистической войны.

На Пахотной стороне скирды хлеба.

В городе едят сытно, но очень скверно, масло сурепное, мучительное.

И весь город одет в один цвет — синенький с белой полоской, так выдали.

А вообще все пореквизировано, до чайных ложек со стола.

Страшно голо все. И было, вероятно, все голо. Только раньше жили сытнее.

Остановился жить, т<о> е<сть> дали мне комнату через Совет, у одного сапожника.

Сапожник с двумя сыновьями раньше работал и имел ларек на базаре; арестовали его как представителя буржуазии, подержали, потом стало смешно, отпустили, только запретили частную работу».

Здесь, в Аткарске, Виктор Шкловский «благодаря связям» устроился агентом по использованию военного имущества. Суть работы его заключалась в том, что он должен был рассортировывать всевозможные старые сапоги, штаны, старое железо и прочий хлам, а после этого отправлять в Саратов. В Аткарске Шкловский познакомился с гимназистом, жалующимся на то, что в их гимназии мало социалистов. Этот молодой человек участвовал в карательной экспедиции ЧК и у него были неприятности в связи с тем, что у города Баланды (ныне — Калининск) расстрелял он лишних тринадцать человек, «и на него рассердились».

Ситуация была неустойчивой, влась по уездам менялась регулярно. Так, «разведчики с того берега Волги» однажды «случайно взяли Вольск, из которого красноармейцы убежали». Из Аткарска красные тоже бегали, опасаясь того, что придут белые. А этим временем, в Саратове арестовали всю подпольную ячейку эсеров. Вскоре после этого, Шкловский собрал свои книги, по которым писал статью «О связи приемов сюжетосложения с общими приемами стиля» и отправил их в Питер, а Сам уехал в Москву, потом в Украину. Дальнейшая судьба Виктора Шкловского была полна приключений: Киев, попытка свержения гетмана Скоропадского, Москва, прыжки с поезда от преследовавших его сотрудников ЧК, Петроград, встреча с Горьким, который ходатайствовал перед Советской властью в его защиту, преподавание теории литературы в Студии художественного перевода при петроградском издательстве… В конце 1918 года Виктор Шкловский открестился от своих антисоветских взглядов, поступил на службу в РККА, в рядах которой принял участие в боях при Александровске, Херсоне и Каховке. В конце 1920 года в Петрограде Шкловского избирают профессором Российского института истории искусств, он публикует мемуарную книгу «Революция и фронт» и участвовует в собраниях группы «Серапионовы братья». Меж тем, в 1922 году начинаются репрессии против эсеров и Шкловский, опасаясь, что за ним придут, эмигрировал в Берлин. Правда скоро Советская власть простила Виктору Борисовичу его прошлые взгляды, и уже в сентябре следующего года вернулся в Россию, где, спокойно пережив 1937 год, скончался в декабре 1984-го.

 Батька и отвязные одесситы

Раз уж речь зашла не только о красных партизанах и подпольщиках, то напоследок стоит вспомнить, что в Саратове бывал и известный анархист Нестор Иванович Махно. Будучи в 1918 году в Таганроге, знаменитый предводитель крестьянского движения на юге Украины, батька из Гуляй-Поля, решается ознакомиться с деятельностью российских анархистов. Весной он выехал по маршруту Ростов-на-Дону — Саратов — Тамбов — Москва.

В нашем городе Махно с товарищами-анархистами и жил в гостинице «Россия». Как следует из его мемуаров, в Саратове он разыскал «дом коммуны». Нет, в 1918 году, в разгар Гражданской, знаменитого ныне конструктивистского дома-коммуны, что на ул. Провиантской, 7, не было и в проекте. Это был дом-ночлежка для всех приезжих революционеров, где Нестор Иванович встретил анархистов из Екатеринослава. Судя по всему, домом коммуны был штаб ассоциации анархистов, располагающийся в особняке купца Рейнеке на улице Малой Кострижной (ныне это дом №22 по ул. Пушкина). Здесь, помимо встречи с земляками (в частности с членами гуляйпольской крестьянской группы анархо-коммунистов: Павлом Сокрутой, Владимиром Антоновым и Петровским), Махно принял участие в конференции местно анархо-ячейки, на которой звучали неутешительные речи о том как в условиях ожесточённой схватки между революцией и контрреволюцией, в условиях нарастающей партийной диктатуры большевиков, анархо-коммунисты не могли скоординировать свои действия хотя бы по выпуску регулярной газеты «Голос анархии», денег на выпуск которой катастрофически не хватало.

Первоначально Махно поселился в гостинице «Россия», где до этого уже любили «тусовать» анархисты из других городов. Тут он познакомился с одесскими товарищами, которые по террористически заявляли, что не боятся Советской власи и при желании смогу прогнать её из города.

В общем, будучи опытным подпольщиком, Махно решил перебраться из гостиницы «Россия», подальше от отвязных одесситов (за которыми вскоре, 15 мая 1918 года, пришла ЧК) и поселился на окраине Саратова. В дальнейшем между одесскими террористами и чекистами развязались уличные бои, и большими усилиями большевикам удалось подавить волнения. Впрочем, в разгар этих событий, не сторонник бессмысленной и бравадной городской герильи с заранее известным исходом, Махно с товарищами сходились у пристани «Русь», где уселись на один из отходивших пароходов и отправились в Астрахань, «без всяких, конечно, гарантий за то, что нас чекисты не схватят на пароходе и не расстреляют без всякого опроса и разбора». «Правда, одна гарантия у нас была: это — револьверы, бомбы и сила воли, чтобы в случае чего овладеть пароходом и причалить к берегу там, где нам нужно. Но оказалось, что мы уселись на пароход никем из чекистских сыщиков не замеченные и доехали до Астрахани благополучно»,— пишет Махно в своих мемуарах «Под ударами контрреволюции».

Через две с половиной недели Нестор Махно вновь появился в Саратове, но проездом. Для того, чтобы решить вопрос с билетом, он решил обратиться к анархистам, но те выехали в направлении Самары. В итоге, знаменитому анархисту пришлось обратиться к большевикам, дабы взять в ревкоме бумагу на получение внеочередного плацкартного билета до Москвы. «На получение такой бумаги я, по своим документам (председатель гуляйпольского районного Комитета защиты революции), имел право, и я получил ее без всяких промедлений»,- писал Махно в своих воспоминаниях.

В Москве батька провёл несколько недель, где встретился не только с лидерами российских анархистов (Аршиновым, Боровым, Гроссманом, Кропоткиным и др.), но и с руководителями советского правительства — Лениным, Свердловым, Троцким и Зиновьевым. Потом было возвращение в Гуляйполе, борьба сначала с немецкими войсками, местными помещиками и петлюровцами, а затем, после неоднократных с ними объединений и разрывов, и с большевиками.

Израненный предводитель крестьянской республики вынужден был в августе 1921 года перейти румынскую границу. Потом будет передача Махно Польше, арест и перемещение в лагерь для интернированных, суд по обвинению в подготовке восстания в Восточной Галиции и оправдание, попытка самоубийства и смерть в эмиграции в парижском предместье.

 ***

Это лишь небольшой список исторических персонажей, известных или неизвестных как партизаны и подпольщики. Так исторически сложилось, что в разные периоды судьба уготовила этим людям быть по разные стороны баррикад: кто-то вкушал вино славы, кто-то горький хлеб изгнания, кто-то и то и другое… Но несмотря на разность политических позиций и судеб, наш регион заслуживает того, чтобы помнить этих по разному выдающихся Робин Гудов и Робеспьеров. Они если и не принесли Саратову славу и известность, как минимум достойны того, чтобы быть вплетёнными в пёстрое покрывало истории нашего края.

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
О фильме Дэмиена О’Доннелла «А в душе́ я танцую»

«А в душе́ я танцую» (англ. Inside I'm Dancing, др. назв. англ. Rory O'Shea Was Here) — художественный фильм ирландского режиссёра Дэмиена О’Доннелла. Майклу 24 года, и почти всю свою жизнь он провел в...

Закрыть