«Друг друга отражают зеркала…» | Леворадикал

«Друг друга отражают зеркала…»

«…взаимно искажая отраженья…» Ступени этой бесконечной зеркальной лестницы есть путь восхождения человеческой культуры. Потому что взаимное искажение — не порок некачественной оптики: каждая эпоха смотрится в прошлое, читая в нем свое, для неё и только для неё значимое и интересное.

110 лет назад, в 1908 году, Ленин написал книгу «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии». В 1979 году глубокий советский философ Эвальд Васильевич Ильенков переосмыслил ее в своей последней, вышедшей посмертно, работе «Ленинская диалектика и метафизика позитивизма». Сегодня я попытаюсь взглянуть на ильенковскую рецепцию ленинского текста, сопоставить их, выявить сходное и различное. Казалось бы, ты-то куда лезешь: «Еще один великий слепой выискался — Паниковский! Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!» Да, на оригинальность не претендую. Вне всяких сомнений, заметил далеко не всё и не вполне верно. Но эти заметки всё же могут оказаться небесполезны — хотя бы в том, что подтолкнут читателя самолично изучить спорные тексты и, может быть, понять их глубже и верней. «На сем стою и не могу иначе». Подчеркнув этим сплетением цитат вторичность (точней, третичность) своей работы, перейду к главному.

1.

Обе книги — Ленина и Ильенкова — ждала непростая судьба. Ленинский труд, сразу после выхода удостоенный незначительной и довольно высокомерной критики, после революции был, естественно (как и всё его наследие), возведен в гениальнейшие. Однако мало кто читал и осмыслял его всерьез. Под конец 70-х людей, искренне заинтересованных в марксизме, в СССР было исчезающе мало. Карьеристы, без устали клявшиеся в верности заветам Ильича, на деле были безразличны к любым идеям. Спустя десять лет эта генерация, не приходя в сознание, перекочевала под знамена либерализма, а еще через десять — путинского консерватизма. С другой стороны, разного рода «антисоветчики» прикрывали коммунистическим флером вполне сознательную враждебность к «совку» и любым формам марксизма.

И тем, и другим казалось, будто писать о Ленине можно не иначе как из конформистских соображений. Именно поэтому советские философы с недоуменным смущением встретили позднюю тематику Ильенкова. В самом деле, кому интересны философские споры 70-летней давности (вопрос, кстати, сам по себе резонный, и позже мы к нему вернемся)? Всерьез исследовать «Материализм и эмпириокритицизм»? И кто — Ильенков, один из самостоятельнейших, светлейших советских мыслителей, живший только собственной, выстраданной мыслью, который даже на ПСС классиков ссылался лишь под принуждением редакторов? Эвальд сломался! — так сочли (и до сих пор иногда считают) некоторые его бывшие ученики и соратники. В том же, 1979 году, философ добровольно расстался с жизнью, как бы подтвердив версию «надлома». Да, надлом был. Но прошел он вовсе не там, где предполагали обличители.

С момента своего вступления в научную жизнь (пришедшегося на середину 50-х, еще до ХХ съезда) до последних дней Эвальд Ильенков оставался убежденным марксистом. Он был не из тех философов, чье «свободомыслие» состоит в бесконечном самоопровержении, сожжении всего, чему они вчера поклонялись. Да и «поклонение» — слово явно не из его словаря. Диалектика Ильенкова — не набор схоластических клише, а действительный метод мысли, ставший самой сутью личности. Читать его легко: его слог ясен и прозрачен, мысль остра и чиста точно хирургический скальпель; но понимать в полной мере, то есть, следовать (а не просто следить!) за мыслью Ильенкова невероятно трудно: это требует огромного напряжения сил, строжайшей интеллектуальной дисциплины.

Выдержать такой идейный ригоризм под силу не каждому. Мысль читателя ищет отдыха, сбивается на легкие пути, прячется за общие места и привычные шаблоны. Но ни секунды покоя! — Ильенков не спускает ни одной слабины, ни малейшего уклона от научной рациональности, от последовательной и глубокой диалектики мысли… Понятно, что в застойную эпоху такой мыслитель действительно был не к месту и не ко времени. Ильенковские тексты проникнуты подлинным трагизмом в его античном смысле — героическим противостоянием слепому Року, настойчивыми непрестанными попытками объяснить, достучаться, убедить хоть кого-то, и снова, и снова… «Ортодоксов» пугала свобода его мысли, решительно не желавшей удерживаться в ритуальных рамках советского «диамата». А молодые философы воспринимали верность «устаревшему» марксизму как некий род душевной болезни, в лучшем случае, с сочувствием. «Идеологии» тогда были не в цене, и свободный, творческий марксизм Ильенкова был пригоден только в качестве первого шага к «преодолению» Маркса вообще…

Потому-то Ленин, к чьей мысли Ильенков обратился в последние годы, стал для него последним союзником против обоих лагерей: с официальных позиций критиковать «лениниану» было рискованно, и под этим прикрытием можно было донести живую, актуализированную, осовремененную ленинскую мысль, направить ее острие против модных неопозитивистских заблуждений, в защиту диалектики, повторим, не как набора схоластических формул, а как наиболее адекватного бытию метода мышления.

В своем понимании диалектики как метода мышления, то есть, логики, Ильенков развивал линию Энгельса-Ленина, в противоположность плехановской линии, искавшей для нее онтологических оснований. В такой лапидарной формулировке, вроде бы, спорить не о чем. Но парадоксально, что советская (да и постсоветская) марксистская традиция в понимании диалектики развивается — точней, стоит, потому что развития никакого нет — именно на догматизированной позиции Плеханова, навязывая диалектические законы бытию как таковому, напрямую, и тем самым обращая диалектику в собственную противоположность. Профессор С. Н. Мареев, ученик и последователь Ильенкова, резонно заметил: если не понимать диалектику как логику, ее неизбежно придется понимать как метафизику.

Потому и бушевал декан философского факультета МГУ в 1955 году, обличая двух молодых «идеалистов», впервые выступивших с вышеописанной позицией: «Тезисы Коровикова и Ильенкова тянут нас в область мышления!» Студенческая аудитория расхохоталась, кто-то выкрикнул: «Вас в эту область и на веревке не затянешь!» И правда. Пусть даже сталинистским схоластам не по уму было сообразить, что диалектика есть именно та логика, которая в конечном счете снимает противоречие между бытием и сознанием, но хотя бы «Анти-Дюринг» и «Диалектику природы» с «Философскими тетрадями» они должны были проштудировать, а там всё это сказано почти буквально! Исторически философия начинается как протонаука вообще, первая попытка теоретизации знания. Но по мере того как отдельные научные дисциплины изымают из объема философии собственный предмет, что ей остается? — мышление и его законы, то есть, теоретическое мышление. А высшая форма этого мышления — диалектика. У Ленина в «Философских тетрадях» для логики, диалектики и теории познания «не надо 3-х слов: это одно и то же».

И выходит, Ильенков защищал от застойного официоза подлинную марксистскую мысль — логику, а не букву Маркса, Энгельса и Ленина.

В «Ленинской диалектике…» мы не найдем прямых расхождений со взглядами Ленина, и не только по цензурным соображениям. «Изучить — значит понять правильность того, что думали другие», — заметил еще Гегель. Причем, «понять» для Гегеля, разумеется, не означало некритического принятия. Понять — значит, найти необходимое место и закономерность в истории человеческой культуры. Научное знание всегда преемственно. Автор, который направо-налево громит дутые «академические авторитеты» и на их костях громоздит собственную Великую теорию-всего-на-свете — почти наверняка пустышка. У Ильенкова не было и тени мании величия. Но и не в самоуничижении тут дело. Читая Ильенковские работы о диалектике античности, невольно подозреваешь будто под образами Платона или Аристотеля скрывается сам автор, переодетый в античную тогу. Решающим в их проблематике признается то, что важно для проблематики творчества самого Ильенкова. Выходит так, что в конечном счете мы приобретаем о Платоне и Аристотеле лишь одностороннее — в терминах самого Ильенкова, абстрактное знание. Однако действительным предметом для Ильенкова является не мировоззрение этих философов как таковое, а именно развитие диалектики через них, и как раз эволюция диалектики предстает перед нами в конкретности. То же и с Лениным: Ильенков не противостоит ему и не сливается с ним, а продолжает и развивает. И потому особенно интересно обратить внимание, в чем именно ленинская мысль 1908 года уточняется и актуализируется в соответствии с проблематикой 70-х годов ХХ века.

2.

И первым делом… Раз уж мы, погрешив против хронологии, начали разговор с предпосылок, толкнувших Ильенкова обратиться к ленинской философии — проделаем то же в отношении самого Ленина. Вопрос этот обойти нельзя, тем более, что сам Ильенков начинает исследование с него же: а из-за чего, собственно, сыр-бор?

Исторические декорации: 1908 год, поражение первой русской революции. Русское общество разбито и разочаровано. Вчерашние «радикалы» массами уходят либо вправо, либо в полный аполитизм. Партия мучительно переориентируется в новых условиях. И в это время Владимир Ленин, лидер большевистской фракции РСДРП, никогда прежде не выказывавший специфически философских интересов, резко забрасывает злободневные политические дела и на полгода углубляется в исследование и критику модного философского учения. Оказывается, на рубеже XIX-XX веков ряд ученых (в их числе физик Эрнст Мах и философ Рихард Авенариус) открыл для себя удивительный факт: все данные об окружающем мире человеку поставляют исключительно его собственные органы чувств, других источников знания нет. А следовательно, заключали они, любые попытки вывести из этих ощущений существование материи вне сознания неправомерны: физические законы, да и само понятие материи есть чисто умозрительная конструкция, «удобная» для человеческой мысли, но не имеющая никакого отношения к реальному миру, то есть, повторим — миру ощущений, о всяком другом и говорить нечего. Казалось бы, открыли и открыли, мир не рассыпался. Ничего нового в этих умствованиях не было: то, что махисты всего лишь наукообразно перепевают идеалиста XVIII века Джорджа Беркли, первым заметил не Ленин и даже не Плеханов — это было понятно любому философски образованному читателю. Разумеется, Ленин вступил в бой не за чистую гносеологическую истину.

Ни одну работу Ленина невозможно понять без учета его подхода к назначению и роли текста вообще. Читать Ленина тяжело; понимать — легко (конечно, с учетом предельной конкретности ленинской мысли, то есть, ее полной адекватности моменту и ситуации, установить которые сама по себе непростая задача). Ленин-автор порабощает мысль читателя, она как будто следует по этапу в кандалах под строгим авторским диктатом, не в силах ни на шаг отклониться от предписанного курса. Ленинский текст, как и ленинская мысль, всегда утилитарны, но не в узком смысле мелочной прагматики. Это революционный утилитаризм: ни на миг не упуская из виду конечной цели, они всегда служат конкретной задаче и ориентированы на ее решение. Ленин ни слова не пишет попусту, ради интеллектуальной игры или красоты слога. Нет в его текстах и множественности смыслов, богатства возможных интерпретаций — не тот жанр — решительно напротив: любой текст Ленина построен так, чтобы быть понятым исключительно в том единственном смысле, который необходим автору в данный момент.

Это отлично подметил Троцкий: «В речах Ленина, как и во всей его работе, главной чертой остается целеустремленность. Оратор не речь строит, а ведет к определенному действенному выводу. Он подходит к своим слушателям по-разному: и разъясняет, и убеждает, и срамит, и шутит, и снова убеждает, и снова разъясняет. То, что объединяет его речь, это не формальный план, а ясная, строго для сегодняшнего дня намеченная практическая цель, которая должна занозой войти в сознание аудитории«, — верно, но сказанное относится не только к устной речи Ленина, но и впрямь ко всей его работе: писательской, в том числе.

Подпишитесь на нас в telegram

Поэтому и не следует искать в «Материализме и эмпириокритицизме» дистиллированного философского анализа. Цель этой книги — политическая, партийная. Дело в том, что под обаяние «новейшей» философии эмпириокритицизма подпали многие социал-демократы, и в их числе двое видных большевистских интеллектуалов: именно, Богданов и Луначарский. Здесь важно напомнить, что эмпириокритики, в отличие от епископа Беркли, ссылались не на священное писание и не на чистую метафизику, а на свежие данные естествознания — приманка, которую заглотили многие падкие на «научную» моду интеллигенты. Так было сто лет назад, так обстоит и по сей день: любое мимолетное умственное веяние мгновенно подхватывается и возводится в ранг Последней Истины алчущими новизны интеллектуальными модниками.

Но и это бы полбеды: Богданов выстраивал свои эмпириомонистские концепции задолго до 1908 года — и ничего, Ленин терпел: «Осенью 1904 г. мы окончательно сошлись с Богдановым как большевики и заключили тот, молчаливо устраняющий философию, как нейтральную область, блок, который просуществовал всё время революции». Но когда революция была разбита, всплыли разногласия: Луначарский принялся «искать бога», Богданов занял отзовистскую позицию (Ильенков почему-то записывает его в «хвостисты», но это неправильно, Богданов как раз был ультралевым)… В этот момент разброда, грозившего полностью деморализовать и разрушить большевистскую организацию, главной задачей Ленина стало сохранение партийной дисциплины и единой линии. И теперь философские взгляды Богданова стали идеальной целью для удара. Нужно было лишить оппонента всякого права высказываться от имени марксизма.

Именно этим объясняется утомительная назойливость ленинских повторений в первых главах «Материализма и эмпириокритицизма»: вы не марксисты, вы не материалисты — вы идеалисты, берклианцы, фихтеанцы! И еще раз, и еще — гвоздь за гвоздем в крышку гроба, чтоб не забыл читатель, не отвлекся по ходу рассуждений.

А отвлечься иногда хочется. Скажем, гносеология Канта примечательна вовсе не тем, что как буриданов осел застряла между материалистической «вещью в себе» и идеалистическим «априори», и это крайне важно для понимания предмета спора (ниже мы к этому вернемся). Ленинские приговоры кратки, хлестки и мгновенно западают в память (на то и рассчитано) — и в конечном счете, правильны, но беда в том, что вместо постановки и разрешения вопроса они дают готовый ответ. С утилитарной точки зрения это резонно. Однако на ответах выучиться мыслить (тем более мыслить диалектически!) нельзя. Можно только зубрить готовые формулы, обманывая себя, будто «изучаешь марксизм».

3.

И всё же, в конце концов, удар был нанесен неотразимый. Ни у одного внимательного читателя не останется иллюзий будто махизм (в форме ли богдановского «эмпириомонизма» или любой другой) может иметь идейное родство с материализмом вообще, а уж диалектическим — в особенности. А неотразимым удар может быть только при крайней выверенности. Иначе: утилитарная цель книги не отменяет резонности ленинской критики.

Но понять ее можно только если не забывать: спор Ленина и махистов был не онтологическим, а гносеологическим, то есть, касался не бытия, а мышления. Полагать, будто Ленин всерьез доказывает существование действительности вне человеческого сознания тем, что «Земля существовала до человека» (как высмеивает его, скажем, Набоков в «Даре», да и не только он) — значит, намеренно оглуплять его. Аргумент с Землёй, кстати, позаимствован из «Мaterialismus Мilitans» Плеханова, которого, кажется, в философской наивности не упрекнешь. Действительно, в споре с сознательным субъективным идеалистом он был бы нелеп. Но спорили-то не о существовании земли!

Ни Мах, ни Богданов существования действительности не отрицали. Здесь и крылась половинчатость их гносеологии: мировоззрение эмпириокритиков не шло субъективно от солипсизма, а объективно к нему вело. Среди них были и неплохие естественники, которые претендовали на научность своего подхода, притом на передовую научность, и в кошмарном сне не рискнули бы неглижировать наработками, допустим, астрономии и геологии, явно выходившими за исторические пределы ощущающей материи, но неразрывно связанными с их собственной научной работой. От солипсизма, куда загоняли их своей аргументацией оппоненты, они яростно (хоть и не вполне убедительно) открещивались. Но сказав «В», надо признать и существование «А»: признавая, что познание есть ощущение, неизбежно нужно признать и непознаваемость до ощущения. И наоборот: раз уж ты претендуешь на осмысление новейших научных данных, действительно преодолевших рамку узкого сенсуализма, то будь добр, распространи свой метод и на всё предшествующее знание (точней, знание о предшествующем), иначе «новейшая» наука повиснет в воздухе. Собственно говоря, эту ловушку — проблему с существованием Земли до человека (да и с вопросом об участии мозга в мышлении) — эмпириокритики выстроили себе сами. И разрешить эти проблемы исходя из посылок субъективного идеализма было невозможно в принципе.

В своей книге Ленин так определяет «взгляд современного материализма» на расхождение с идеализмом: «…что недостаточно одних доводов и силлогизмов для опровержения идеализма, что не в теоретических аргументах тут дело…» — и далее цитирует Энгельса: «Самое решительное опровержение этих, как и всех прочих философских вывертов (или выдумок, Schrullen), заключается в практике, именно в эксперименте и в индустрии«, и ссылается на второй марксов тезисе о Фейербахе, гласящий о том же самом.

Это важно не только для понимания «Материализма и эмпириокритицизма», но и самой идеи философской «партийности» по Ленину: ведь философия — это не о доказывании вообще любых утверждений с помощью спекулятивных умозаключений. Формальная логика не имеет отношения к содержанию силлогизмов, на то она и формальная. Так вот и материализм — не «доказывает» первичность материи: он из нее исходит в решении поставленных проблем. В данном случае — проблеме адекватности отражения объективной действительности в человеческом сознании, или еще более масштабно — проблеме соотношения бытия и мышления.

И ключ к этому вопросу — предметно-практическая деятельность. Ни для кого, начиная с Фейербаха, это секретом не было. Но понимать ее ограниченно, как практику индивида — значит, понимать наполовину. В конце концов, махисты сами не отрицали практического критерия, но понимали его как раз в смысле сугубо индивидуальном. «Для материалиста, — резюмирует Ленин, — “успех” человеческой практики доказывает соответствие наших представлений с объективной природой вещей, которые мы воспринимаем. Для солипсиста “успех” есть все то, что мне нужно на практике, которую можно рассматривать отдельно от теории познания».

Употребение множественного местоимения применительно к материалистам и единственного — к солипсисту крайне значимо. Правда, сам Ленин не всегда и не везде последовательно проводит различие между индивидуальным и общественным сознанием, между чувственным восприятием физиологической особи Homo Sapiens и общественным характером познания человеческого рода, которое развивается по собственным законам и не сводимо к сумме индивидуальных психических процессов в отдельных головах.

Этот вопрос у Ленина присутствует как бы на обочине, он для него неважен. А ведь без этого теряется нередко и смысл полемики с эмпириокритиками: в конце концов, ощущение плюс «успех на практике» сами по себе вполне «практичны», куда уж больше. И не в том дело, что Ленин-де понимал, но не сказал или сказал недостаточно категорично. Понимал, конечно. Но гносеология тем и отличается от практических приемов научных исследований, что она есть познание познания. Не высказанное — не осмыслено до конца.

4.

Именно Ильенков сформулировал последовательно материалистическую концепцию общественного сознания. В «Ленинской диалектике…» он делает это не в противоречии с логикой самого Ленина, наоборот: дополняет и развивает ее, нередко придавая ленинской мысли более широкое толкование, чем она имела у автора. Впрочем, хотя мы и говорили выше о тождестве философии, диалектики и гносеологии — мировоззрение Ильенкова, как и любого глубокого мыслителя, тотально, целостно, неразрывно: все его стороны взаимосвязаны и взамозависимы. Поэтому в дальнейшем нам придется отчасти выйти за пределы изложения «Ленинской диалектики…» и затронуть идеи, выраженные советским философом в других его работах. Тот, кто захочет ознакомиться с ними подробнее, не пожалеет об этом.

Итак, как мы сказали, всю свою гносеологию махисты выводили из единичного, индивидуального опыта, потому-то они и сводили познание к физиологическому ощущению. Общественной, исторической природы познания для них не существовало. И здесь они наследовали многовековой традиции, метко окрещенной Ильенковым «гносеологической робинзонадой» — то есть, умозрительной попытке разыскать полную схему познания под черепной крышкой единичного индивида, абстрактного «Я» взятого в вакууме.

Высшей точкой и завершением этой традиции в классической философии стала «Критика чистого разума» Иммануила Канта. Кант с замечательной последовательностью прошел путь «робинзонады» — от ощущения, через рассудок, к разуму — и показал, что такое исследование заводит в безнадежный тупик. Его смущенное постулирование «априорных суждений» — не просто «протаскивание идеализма», но как раз доказательство (на языке эпохи и мышления Канта) того факта, что познание носит внеличностный характер. Отыскать источник категорий в индивидуальной психике действительно невозможно. В «Критике чистого разума» поставлен неодолимый предел как формально-логическому методу (антиномии), так и индивидуалистическому, не-социальному подходу к гносеологии (априорные категории). Дальнейший путь смог найти только Гегель, связав и разрешив обе стороны вопроса.

Всякий марксист-догматик усвоил: главное открытие Гегеля — в том, что всё развивается, да не ровно, а скачками. Недостаток — в идеализме, который нужно перевернуть с головы на ноги, и тогда всё будет в порядке. Такая вот диалектика. Под идеальным при этом понимают либо чистые выдумки вроде бога и привидений (то есть, подменяют дуализм материального-идеального вопросом о существовании), либо существующее только «в голове», опять же сводя к материальному существованию, но уже в виде нейрофизиологических процессов. Поэтому Абсолютный дух переворачивать не полагается, его попросту отправляют в утиль как стыдливый синоним бога. Ну, а язык, например? На нем ведь общаются — и понимают друг друга! — обладатели разных голов. То есть, он существует вполне объективно, но где? В учебниках и словарях? В акустических колебаниях устной речи? Явно нет: это лишь материальные формы фиксации его частных проявлений. Но и не в «среднем арифметическом» индивидуальных психик тоже. Язык, как известно лингвистам, развивается по собственным законам, не зависящим от воли его носителей, и полностью меняется примерно за тысячу лет, когда поколение за поколением головы носителей успевают превратиться в пустые черепа. А нормы морали и права? А технологии? Научные концепции? Категории мышления, наконец?

А ведь все эти, да и многие другие сходные явления, говорит Ильенков, — «непременно универсальные, общезначимые образы-схемы, явно противостоящие отдельной «душе» и управляемому ею человеческому телу как обязательный для каждой «души» закон, с требованиями коего каждый индивид с детства вынужден считаться куда более осмотрительно, нежели с требованиями своего собственного единичного тела, с его мимолетными и случайными состояниями». Они и составляют сферу идеального.

Именно эту совокупность явлений в их взаимосвязи и развитии — явлений, внеположенных единичному сознанию, существующих от него независимо, но однозначно нематериальных — Гегель в своей системе и окрестил Абсолютным духом. Другое дело, что этот дух выступал в его системе не производным материи, а предпосылкой, источником её развития. Здесь и следует его «перевернуть», привязав к материальной основе в виде предметно-практической деятельности — опять же не отдельного индивида, а всего человечества в его историческом развитии.

Еще Платон говорил, что, изготавливая топор, мы изготавливаем его в соответствии с «идеей топора», и с этим вряд ли можно поспорить. Но сама эта идея не существует предвечно, а вытекает из вполне материальной практики взаимодействия человеческого тела с деревом. Форма топора не имманентна материалу, она определяется трудовой функцией. А вот каждый конкретный изготовитель и «пользователь» топора усваивает идею в готовом виде, изначально ему внешнем.

И это касается всего объема человеческой культуры. В процессе обучения, подражания и т. п. мы усваиваем весь объем исторически сложившейся человеческой культуры. Эта культура постоянно верифицируется и обновляется через предметную (еще точней — трудовую) деятельность. Каждое общественно принятое понятие, каждая категория мышления есть продукт социального взаимодействия человечества с объективной действительностью. В том числе и научное знание. Оно всегда обусловлено наличной потребностью в освоении окружающего мира, и каждая ступень такого освоения выражается в необходимом для нее знании. Социальное сознание человека складывается естественным способом, в процессе постепенного выхода из царства животных, а не сразу предстает в готовом виде. Следовательно, на каждом этапе, а не только «в пределе», оно должно быть тождественно бытию в том смысле, что обеспечивает бытование человеческого вида и просто не может с бытием расходиться.

Правда, это, конечно, не означает, что любой умственный выверт за всю историю человечества так-таки непременно совпадает с реальностью вне сознания. Понятно, что идеальное, обретя независимое от сознательной воли существование, оказывает и обратное действие на мышление: тема крайне важная, но выходящая за рамки нашей статьи. Здесь заметим, что в этом же состояла и беда махистов, не способных отделить материальную, вещественную действительность от общественной формы её представления.

Ведь даже само по себе выделение сознанием «факта», как и махистского «ощущения» есть уже продукт всего предыдущего развития знания, продукт определенной потребности текущей эпохи. «…Факты вообще впервые становятся фактами лишь после такой методологической обработки, которая проводится по-разному в зависимости от цели познания, — писал Георг Лукач, — …самое простое перечисление, простейшее нанизывание «фактов» без всяких комментариев уже является «интерпретацией».» И смена этих интерпретаций в процессе развития научного знания, конечно же, не произвольна. Вряд ли кто будет спорить, что факты, привлекавшие внимание Галилея, отличаются от «фактов» Эйнштейна, а эйнштейновские — от «фактов» Хокинга. Но это не просто трюизм о том, что знание идет вперед; тут дело в том, что в выделении факта ученый уже не свободен от концепции. Чтобы факт был замечен — он должен быть нужен, в нем должна быть потребность.

Познающий субъект эмпириокритиков, подобно Адаму, стоит нагой и одинокий перед новорожденным миром чистых «ощущений», лишенным имен и законов. Потому-то он и считает себя вправе навязывать миру собственную волю, не принимая во внимание, что мир это уже поименован и структурирован сотнями предыдущих поколений, на чьих плечах этот беззастенчивый субъект и вознесся.

5.

Напомним, речь идет о гносеологическом подходе. Конечно, в своей научной практике эмпириокритики, сами того не осмысляя, пользовались научным базисом прошлого — и не могли не пользоваться, иначе и научной практики бы не было. Никакой конкретный акт познания невозможен без всего предыдущего познавательного процесса человечества, закрепленного в общих понятиях, включая те, что отвергались эмпириокритиками как метафизические абстракции: материя, пространство, время и тому подобное.

Однако верно — диалектически! — осмысленный гносеологический подход ставил махистского Адама на подобающее место в истории научного знания. И не только в отношении прошлого, но и настоящего. Именно этого недоставало плехановской критике, целиком и полностью остававшейся в рамках отвлеченно-философской аргументации. В настоящем же — то есть, в интерпретации новейших открытий, произведших революцию в науке начала ХХ века — царил безраздельный произвол махистов, как мы помним, охотно выдававших себя за носителей самого современного научного знания.

«Но эту сторону дела Плеханов и обходил молчанием, — отмечает Ильенков, — что махисты с радостью истолковывали как аргумент в свою пользу, изображая позицию Плеханова как позицию ретрограда, препятствующего процессу «обогащения» марксизма «методами точной или так называемой «положительной» науки».»

Ленин ответил на вызов главой «Новейшая революция в естествознании и философский идеализм». Следует признать, что эта глава, наверное, самая глубокая и интересная во всей книге. Здесь Ленин уже не мог ограничиться ссылками на авторитет Маркса, Энгельса и Фейербаха. Он глубоко анализирует предпосылки мировоззренческого кризиса в современной ему науке, причем делает это с тончайшим чувством меры и такта в отношении своего предмета. В первом же разделе он сразу очерчивает предел полемики: «Само собою разумеется, что, разбирая вопрос о связи одной школы новейших физиков с возрождением философского идеализма, мы далеки от мысли касаться специальных учений физики. Нас интересуют исключительно гносеологические выводы из некоторых определенных положений и общеизвестных открытий».

Это очень важно понимать. Вопрос не в научной компетентности Ленина. Мы уже говорили о том, что для него, как и для Энгельса, современная философия есть теория познания, а последняя тождественна диалектике. Потому сам ход ленинской мысли не допускает навязывания науке метафизически-натурфилософских схем. Сам факт того, что от философии отделились естественные науки; факт того, что исследование материального мира успешно как таковое, без философской опеки, уже есть лучшее подтверждение материалистического видения мира. К несчастью, этого урока не усвоили «марксисты» сталинской формации, идеологическими обвинениями в «реакционности» затормозившие развитие советской генетики и кибернетики — дисциплин, которые сегодня определяют лицо всего современного мира. Так неверно понятая гносеология (хотя, конечно, не в ней одной дело) стала препоной для потенциально возможного научно-технологического прорыва СССР.

Казалось бы, Ленин тоже нередко ставит ученым в упрек плохое знание диалектики. Но именно при учете ленинского понимания диалектики, о котором мы говорили, это обретает совсем другой смысл. Факт, добытый естествоиспытателем, сам по себе не может быть «недиалектичным», с фактами не спорят. А вот их оценка и преподнесение — другое дело. И помещение их в неверный контекст может породить и обратную связь: выделение новых фактов будет уже априори диктоваться потребностью этой концепции. Здесь, конечно, нельзя говорить о масштабах истории, история отсеивает всё неверное. Но на коротких периодах ошибочные интерпретации могут провоцировать ученых на пустую растрату сил. Диалектика дает ученому верную методологию, но — крайне важно! — не методологию конкретной научной дисциплины, а методологию мышления.

Ленин выводит гносеологический кризис в естествознании начала ХХ века именно из прогресса науки. Казалось бы, парадокс; но в действительности — явление вполне закономерное, неизбежный симптом «болезни роста». Когда научное знание накапливает достаточно опытных данных, чтобы выйти на новый уровень, эти данные неизбежно приходят в противоречие со старой парадигмой. Здесь читатель может резонно вспомнить «Структуру научных революций» Томаса Куна: и правда, идеи Ленина (хотя термина «парадигма» он не употреблял) во многом предвосхищают прославленную концепцию Куна, более того — опережают ее. В конкуренции парадигм Кун видит только противоречия, без исторической преемственнности, без внутренней взаимозависимости. Это, конечно, «тоже» приближение к диалектической гносеологии, но приближение одностороннее, половинчатое. Того, о чем мы говорили выше — что всякая новая парадигма есть продукт всего предыдущего развития знания человеческой мысли, то есть снятия противоречий — Кун решительно не признает. Таким образом, его теория, претендуя на то, чтобы объяснить развитие научного знания, обрекает науку крутиться в беличьем колесе дурной бесконечности. Мы уже видели, что в материалистической диалектике понимание научного прогресса совсем иное: здесь общий прогресс и цикличность процесса осмысления знаний (удачно описанная Куном) не исключают друг друга. Диалектика рассматривает существо изменений в их конкретности — и в результате выявляет их историческую закономерность.

Суть кризиса, подчеркивал Ленин, именно в том, что недиалектический подход к познанию вынуждает ученых абсолютизировать старые, привычные представления о мире, принимать относительную истину за абсолютную, вневременную. И когда свежие данные разбивают эти привычные шаблоны — недиалектическому уму кажется, будто рушится сама онтология, бытие как таковое, а не историчные представления о нем. И тут-то стихийный материализм естествоиспытателей, по словам Ленина, «свихивается в идеализм», принимая за первичный источник познания не сами материальные явления природы, а представления о них, не умея разделить первого и второго… Именно в такую ловушку угодили эмпириокритики начала ХХ века, спутав механистическое представление о материи как о чисто телесном, вещественном объекте (представление, действительно уничтоженное развитием атомной физики), с философским понятием материи вообще.

Вторая причина идеалистического крена в гносеологии, о которой говорит Ленин — взаимопроникновение дисциплин, вторжение новых методов, само по себе явление также закономерное. В эпоху «Материализма и эмпириокритицизма» такой новацией стало использование в физике чисто математических приемов, как бы разомкнувшее (опять же, в недиалектическом представлении) физические исследования с привычным экспериментом, уведшее их в область умозрения. Но и любая конвергенция прежде независимых дисциплин чревата подобными проблемами: открывая новые возможности, она в то же время порождает иллюзию универсальности новейших методик. Упоенные открывшимися перспективами исследователи безоглядно бросаются в крайности, и если в самой исследовательской практике результаты говорят сами за себя, то в выводах и тем более их популяризации эти крайности могут дать весьма незрелые (или, напротив, порядком прогнившие) мировоззренческие плоды. Так было в начале ХХ века, так обстоит дело и сегодня. Потому перейдем к последнему вопросу, который мы обещали разобрать в самом начале статьи.

6.

«История — единственный реальный Страшный суд», — говорил Гегель. Историческая общественная практика, о которой мы сказали выше, безжалостно расправилась с махистскими выдумками, оказавшимися не более чем причудливым казусом в истории философии. Собственно, и вспоминают-то их в основном в связи с трудом Ленина, так же как господин Евгений Дюринг остался в истории лишь благодаря приставке «Анти-«. В физике начала XXI века умозрительные, по мнению эмпириокритиков, концепты — время, пространство, измерение — являются значимыми физическими факторами. Уже Эйнштейн доказал, что пространство — не просто пустое место, где взаимодействуют тела, но материальный объект само по себе, объединенный со временем в единый континуум. Вопрос о пространственных измерениях (скажем, в теории струн) становится не гносеологической условностью, а физической реальностью. А в 2016 году были экспериментально зафиксированы гравитационные волны, представляющие собой искривление пространства как такового. Таким образом, Мах, Авенариус, Богданов и проч. разбиты уже не просто философским, но самым неотразимым естественнонаучным оружием.

И вот вопрос, затронутый нами вначале: зачем возвращаться к фантазиям столетней давности? Зачем сделал это в конце 70-х Эвальд Ильенков? Почему не написал о «Государстве и революции», о «Пролетарской революции и ренегате Каутском»? Только ли потому что тут «философия», а там нет? Но ведь выстроил он концепцию абстрактного и конкретного знания на материале марксова «Капитала», тоже произведения не философского. Наконец — зачем вспоминать об этом сегодня?

Обратимся к заглавию книги. «Ленинская диалектика» — это понятно: для Ильенкова существо ленинского подхода не в материализме вообще, но именно в его диалектическом понимании; но почему «метафизика», почему «позитивизма»?

Ответ в том, что эмпириокритики лишь довели до крайней точки метод позитивизма: коли уж ограничиваешься положительно установленными фактами, то что может быть положительней ощущения? Коли уж отрицаешь метафизическое теоретизирование, то не логично ли зачислить в ту же категорию и законы природы?

И в этой крайности позитивизм неожиданно, хотя и вполне закономерно пришел к тому, от чего отталкивался при рождении: к злосчастной метафизике, к навязыванию действительности универсальных вневременных законов. Иначе сказать: эмпириокритика Маха-Авенариуса-Богданова есть закономерный метафизический вывод из логики позитивизма.

Выдвигая программу «позитивной науки», Огюст Конт преследовал безусловно благие и передовые для своего времени цели — преодолеть архаическую традицию «выдумывания» действительности, подгонки ее под натурфилософские умозаключения, освободить дорогу экспериментальной науке, исследовать природу как она есть. Но программа эта была тоже не универсальна, а исторична: она потребовалась только тогда, когда экспериментальное исследование стало технически возможно и плодотворно.

Используя позитивизм как оружие отрицания и эксперимент как средство утверждения, молодая европейская наука совершила потрясающий рывок. Однако первый же кризис, потребовавший преодоления ньютоновской парадигмы, вскрыл и ограниченность, однобокость позитивистской теории. Об этом мы говорили выше, об этом и написан «Материализм и эмпириокритицизм». Выяснилось: позитивизм — удобное методологическое оформление для этапа накопления опытных данных, но очень слабое для их обобщения, когда речь идет не о достройке и подмазывании старой картины мира, а о создании принципиально новой. «По отношению к достигнутому состоянию научных знаний, — говорит Ильенков, — всякий позитивизм по существу и принципиально апологетичен». Неудивительно, что все попытки обновить позитивизм в ХХ веке сводились к старательному выковыриванию из научной мысли этого чужеродного (по мнению позитивистов) тела, этой вечно язвящей занозы — противоречия. Идеал неопозитивистов — создание «непротиворечивого языка» науки, и если бы этот идеал был осуществим, он привел бы только к стагнации научного мышления и к смерти науки, ибо только через последовательное снятие противоречий, через диалектическое приближение к конкретному знанию через цепь абстракций и может развиваться человеческая мысль. Для диалектика противоречие — средство познания истины; для позитивиста — сигнал об ошибке, знак «проход воспрещен». Именно потому что позитивисты не знаю, как поступать с этим ужасным чудовищем, они и «свихиваются в идеализм» при первых трещинах в гладкой, привычной картине мира.

Ситуация с научным мышлением сегодня, в начале XXI века, сходна с эпохой столетней давности. Да, уровень знаний другой, но «болезнь роста» та же. О причинах ее (в первую очередь, на примере биологии) нам уже приходилось писать здесь. Но речь не только о биологии. Ныне исследовательская практика даже таких традиционно гуманитарных дисциплин, как история обогащается не «абстрактными» математическими выкладками, а вполне «конкретными» физико-химическими методами. Но этот безусловно положительный и прогрессивный факт, порождая в умах иллюзию твердого материализма выводов, зачастую лишь глубже запрятывает прежнюю, неизбывную позитивистскую метафизику.

Ясней всего эта проблема выявляется на стыке социальных и естественных дисциплин. Ведь если подходить с позитивистской меркой к исследованию общественных вопросов — что здесь безусловно «положительный», поддающийся изучению и анатомированию факт, вне «метафизических абстракций» типа социума и класса? — Индивид. А индивид как «положительный факт» идеально выступает только в единичном и наличном виде, без истории, без динамики развития, без социальных связей, наконец. То есть — как чистейшая, одномерная абстракция идеализма. Соответственно, в позитивистском представлении все идеальные формы общественного бытия уже присутствуют в каждом индивиде. Ну, или хотя бы могут быть в нем обнаружены. А социальное таким образом, представляет собой лишь среднее арифметическое суммы одинаковых индивидов.

Итак: найди общее для каждого — и отыщешь «общественное». Ну, а где же искать более «позитивно», как не в физиологии, поддающейся распластыванию на приборном стеклышке микроскопа? Где кроется разгадка многогранных проблем человеческой природы и общества, как не в сложной органической молекуле, именуемой ДНК? Так и поступает, например, Докинз со своей теорией эгоистичного гена. Так поступают исследователи, выводящие из физиологии любые общественные явления, вплоть до политических взглядов. А можно пойти и дальше: спуститься на уровень атомов, субатомных частиц, кварков или струн. И это не reductio ad absurdum: покойный астрофизик Стивен Хокинг всерьез рассуждал, что-де по его мнению человеческое поведение подчиняется тем же законам, что и поведение элементарных частиц, — и стало быть, ответ на социальные вопросы следует искать в физике микромира. Это для них и называется объяснить природу человека.

Другая (а на деле всё та же) сторона проблемы — детерминизм экологический, когда любые серьезные исторические переломы объясняются исключительно изменениями климата или стихийными бедствиями. Подчеркнем это «исключительно», потому как — опять же — сам научный факт, честно и обоснованно установленный, не может быть оспорен. И если доказано, что та или иная цивилизация древности не смогла оправиться от климатической катастрофы — значит, непосредственная причина ее гибели для нас бесспорна. Здесь, вроде бы, от индивида ничего не зависит, здесь решают геологические, климатические факторы: вот и объективность налицо, чего еще не хватает? Но беда в том, что дальше не ставится вопрос: почему не смогла? А для ответа уже требуется полноценное, всесторонее знание, предполагающее понимание законов развития человеческих обществ, В подобных же случаях оно подменяется односторонней абстракцией, претендующей на универсальность только потому что ее можно «измерить»; попыткой представить ход событий как череду разрозненных случайностей, устраниться от выявления их закона.

Например, из того факта, что вымиранию динозавров способствовало падение метеорита, не следует, что каждое массовое вымирание, закономерное в истории эволюции, непременно должно иметь причиной метеорит: для выявления закона серьезный исследователь будет рассматривать именно логику изменения экосистемы, хотя катастрофа действительно может служить спусковым крючком для глобального изменения, и знание это безусловно ценно. Важно не забывать и о понимании.

И о том, как преподносятся открытия, конечно, тоже. Мы привыкли разоблачать мракобесие, мистицизм и суеверия. Всё это резонно и полезно, однако неряшливо популяризированные и поверхностно усвоенные научные сведения могут дать уму не более чем рискованную иллюзию резонности суждений, освященных именем «науки».

Опыт Ленина и Ильенкова дает не набор универсальных формул; он учит подходу, методу мысли, помогающему анализировать выводы из научных достижений, чтобы не обмануться очередными наукообразными фантазиями, в которых, к сожалению, нет недостатка по сей день.

Другие записи из рубрики...

2 комментария

  1. Ну, и о чём эта статья?

    Обычное рекламное зазывавалово.

    Я уже не говорю, что Ильенков несёт полнейшую чушь об Искусственном Интеллекте. Но он хоть её несёт и с ним т.о. интересно было бы и поговорить и ткнуть его мордочкой в конкретные достижения. М.б. и он нас, теперешних, мог мог бы ткнуть во что-то, что мы ещё не видим. В этом естественники (позитивисты по терминологии Ильенкова) сильно поднаторели: Они заставляют своих противников развивать свою собственную (естественников) теорию.
    — Почему Вы считаете, что машина не может мыслить? — спрашивают естественники философов.
    — Машина не может сказать: » Я тебя люблю», — отвечают философы.

    Вопрос, с какой стати машина должна для мышления уметь говорить «Я тебя люблю», естественники оставляют в стороне и предъявляют патефон с пластинкой «Я тебя люблю».
    — Машина не может сыграть в шахматы с человеком, — говорят философы.
    Оп ля. Пожалуйста вам программа игры в шахматы.

    — Машина работает по алгоритму, заданному человеком.
    Оп ля. Машина играет в Го и пусть хоть один философ расскажет, по какому алгоритму она играет.

    И т. д. и т.д.

    Автор же данной статьи не предъявил ни одного критерия для обличения позитивистов. Он только излагает так, будто именно философы создали современную науку. А если современную науку всё-таки создали «позитивисты», «не зная, что на деле они вели себя диаликтически», то они и в дальнейшем могут жить, не зная о философии нашего автора.

  2. Ильенков больше писал о философских вопросах и комментировал Ленина, но мало написал о применении философии к современным ему естественным наукам. Призывая искать «положения говорящие в пользу и материализма, и диалектики» у ряда ученых XX века, он не указывает, что из перечисленных им создателей квантовой механики только Шрёдингер материалистически интерпретировал волновую функцию, как описание колебаний реального физического поля. Бор, Борн и Гейзенберг интерпретировали ее как «волну вероятности обнаружить частицу». Созданная ими копенгагенская интерпретация является примером субъективного идеализма и позитивизма, где вероятность не имеет материального носителя, а объективные процессы ставятся в зависимость от сознания наблюдателя и измерительных приборов. К ним подходят слова Ленина о Пуанкаре, которого он назвал хорошим ученым, но плохим философом. Это не отменяет успехов самой квантовой механики, а идеология действительно не должна вмешиваться в вопросы науки, в отличие от философии.
    Но идеология это не единственная возможная причина догматизма и цензуры в науке. Во многих случаях это попытка научной группы, особенно тех, чья позиция слабая с научной точки зрения, установить монополию на свою точку зрения в условиях борьбы между разными научными направлениями. Так, в статье астероидная теория мел-палеогенового вымирания необоснованно называется доказанным фактом. В реальности она серьезно противоречит фактам о продолжительности и времени начала вымирания. Методы, которыми она продвигается, и стиль статей на эту тему очень напоминают упомянутых сторонников Лысенко, причем к административным методам, которые были в сталинистском СССР, в условиях капитализма добавляются коммерческие методы. Эта теория является примером упомянутого засилья катастрофизма в западной науке при объяснении эволюции и развития человеческого общества. Факты, противоречащие подобным теориям, игнорируются, а жесткая критика таких теорий и другие объяснения, например, объяснение мел-палеогенового вымирания распространением эволюционно-успешных таксонов млекопитающих и цветковых растений, фактически запрещены цензурой. Так же, как и материалистические интерпретации современных наук типа квантовой механики могут отрицательно сказываться на научной карьере, публикации статей, наличии работы и уровне дохода. Не могу согласиться со словами автора статьи, что научный факт не может быть оспорен.
    Объяснение положения в обществе и поведения биологией удобно для оправдания общественного неравенства. Теории, претендующие на научность, всё больше выполняют ту роль, которую раньше выполняла религия при оправдании классового, гендерного неравенства, которое больше всего оправдывают упоминаемые по ссылке Доккинз и Марков, и прочих видов неравенства и угнетения. Предположение Доккинза, что некоторые признаки, определяемые генетически, могут наследоваться с большей вероятностью не из-за полезности при естественном отборе, а из-за большей способности к воспроизведению, представляет научный интерес. Проблема в том, что при формальной критике религии он заменяет религиозное оправдание общественного неравенства псевдонаучным. Не каждая корреляция между генетикой и поведением является прямым влиянием генетических факторов. Так, например, наблюдается значительная положительная корреляция между внешней привлекательностью и IQ. Причем для мужчин, несмотря на менее выраженную дискриминацию по внешнему виду при устройстве на работу и получении образования, влияющих на IQ, она выражена сильнее, так как на женщин с привлекательной внешностью могут действовать и отрицательные факторы типа стереотипа, что красивая женщина может рассчитывать на отношения с богатым мужчиной и не думать о реализации в обществе. Есть и стереотипы о связи определенной внешности и определенного поведения, проявляющиеся с некоторой вероятностью в реальном поведении вследствие приписывания определенных качеств, которым человек старается соответствовать. Существует точка зрения, что методы типа метода близнецов могут показать только максимально возможный вклад наследственности в поведение. Но некритическое отношение к корреляциям между наследственностью и социальными явлениями также удобно для оправдания общественного неравенства и игнорирования экономических, политических и культурных факторов, влияющих на поведение и положение в обществе.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
Сапатистская армия национального освобождения и ее лидеры

Закрыть