Другой Май: 50 лет незавершенной революции | Леворадикал

Другой Май: 50 лет незавершенной революции

В этом году мы отмечаем 50-летие Красного Мая 1968 года — события, которое могло стать (но так и не стало) началом второй Великой французской революции. Май-68 определенно преуспел в богатстве исторических интерпретаций. В нем видят студенческий бунт, несостоявшуюся пролетарскую революцию, либеральный протест против «авторитарной власти» президента де Голля, рождение «новых левых» (или смерть «старых»), праздник ситуационизма, хиппизма, манифестацию «Великого отказа», становление «альтернативного образа жизни» и так далее, и так далее. Можно сказать, что у каждой политической и культурной силы есть свой собственный Красный май.

«Студенческому Маю» в этом смысле посчастливилось больше других. В самом деле, разве не со студентов тогда всё и началось? Разве не они придали майским событиям тот карнавальный, парадоксальный, причудливый и незабываемо яркий оттенок, не выцветший до наших дней?

Да, всё началось со студентов. Именно закрытие факультета в Нантере 2 мая стало непосредственным поводом для первых вспышек недовольства и стычек с полицией, стремительно переросших в полномасштабные бои на улицах старого Парижа, не раз повидавшего баррикады и кровь на булыжниках. Начиная с 3 мая каждая ночь приносила сотни арестов и раненых. Поначалу казалось, что студенты ведут борьбу в одиночку. В итоге образ «молодежной революции» заслонил подлинную картину событий. Даже о величайшей в истории Франции всеобщей стачке вспоминают по остаточному принципу: ах да, еще бастовали рабочие… Хотя, строго говоря, на тот момент ничего уникального в студенческих волнениях как раз не было.

Поначалу казалось, что студенты ведут борьбу в одиночку…

Почему студенты

Мы говорим «шестидесятые» — подразумеваем «молодежный бунт». Добропорядочным и близоруким «аналитикам» тех лет казалось, будто вся молодежь мира разом свихнулась с катушек. Америку потрясали аресты в Беркли, беспорядки на съезде Демократической партии в Чикаго, студенческие забастовки, кровавая бойня в Кент-стейт; ФРГ — молодежные протесты, убийство Бенно Оннезорга, покушение на студенческого лидера Руди Дучке. Бунтовали и бастовали студенты Японии, Италии, Мексики…

Словом, восстание парижских студентов не было «внутренним делом» Франции. Соответственно, и причины его следует искать в более масштабных процессах. Чтобы понять, почему «взбесилась» молодежь шестидесятых, вернемся приблизительно на 800 лет назад, ко временам основания Сорбонны.

Средние века — эпоха традиции, эпоха рецепта и коллективной мудрости. Средневековое общество — традиционно-аграрное, то есть, основанное на бесконечном повторении производственного цикла. Перемены в нем ничтожно медленны, незаметны для частного глаза, а единственный залог успеха (примерно тождественного физическому выживанию) — следование опыту прежних поколений, безоговорочное уважение авторитета, в том числе авторитета старших. Личная инициатива здесь почти бесплодна, а зачастую и вредна, предосудительна; мастерство выражается по преимуществу в техническом навыке, умелой и виртуозной материализации рецепта. Так и учат на протяжении тысячи лет, так и формируется система ценностей.

Но время, пусть незаметно для глаза, идет вперед — и воспитанные средневековьем люди вдруг замечают, что их стабильные, веками отшлифованные «мы» приходят в разительное противоречие с действительностью: славный рыцарь вынужден унижаться перед безродным выскочкой-банкиром, обогатившийся бюргер бунтует, требуя прав, благочестивый клирик теряет власть над умами (и что страшней — кошельками) паствы… Чем шире делаются торговые связи, чем масштабней товарное производство — тем меньше нужды в рецепте и традиционной мудрости, в сословных ценностях. И все же это требует долгих веков. «Средневековье цепко держалось за своих детей».

Его хватку разорвали не полотна Рафаэля, не критика Вольтера, а промышленная революция. Запущенный маховик капиталистического производства раскручивается всё сильней. Рынок требовал отоваривания и опредмечивания мира, тем самым разрушая тотальность архаического «народного тела». Хозяйство требовало развития, открытий, изобретений — и следовательно, людей, способных всё это осуществить. Так капитализм заявил рыночное требование на человеческую уникальность, на право говорить и жить от своего имени.

Не забудем, однако, что огромное большинство населения даже развитых европейских стран вплоть до начала ХХ века жило в тех же, чуть модернизированных, условиях аграрного общества. Ренессанс, Просвещение, романтизм — все эти манифестации роста уникального «Я» пронеслись лишь по верхам, мало всколыхнув глубину.

Последний бой традиции был дан после Второй мировой войны. Уроженцы довоенной эры были воспитаны последними носителями традиционного сознания. Да, старый мир распадался у них на глазах — этот процесс хорошо описан в искусстве того времени: например, в книгах Вудхауза и Голсуорси, романе Оруэлла «Глотнуть воздуха», «Смерти в кредит» Селина или французском фильме 1937 г. «Великая иллюзия» (да и «Восстание масс» Ортега-и-Гассета, в сущности, о том же). Но внутри, в сознании, он еще жил. Это был мир консервативных вековых приличий, бытовой сегрегации, благонамеренности и рудиментарной сословности.

Объективно с ним было покончено к 1918 году. Нужно было поколение, способное высказать это. А рождение ему дали три фактора: послевоенный экономический подъем, улучшивший материальное положение европейских масс, бэби-бум, омолодивший общество к шестидесятым, и, наконец, массовое образование, вызванное техническим усложнением производства и потребностью в массовой подготовке специалистов. Молодежь стала силой — и силой, казалось ей, самостоятельной, но как раз этой «кажимости» она в шестидесятых, в большинстве своем, не уловила.

Так в мир явился молодой бунтарь шестидесятых. Он восстал против конформизма, лицемерного пуританизма, «приличия» и авторитета старших — и преуспел тем легче, что капитализм органически способствовал такому бунту. Более того: даже бунт, даже несогласие быстро сделались предметом торговли. Нонконформизм, альтернатива, контркультура… Удобные лейблы! Коммерция стремительно поглощает любой протест, если только он прямо не уничтожает самое коммерцию.

Подпишитесь на нас в telegram

Всё потому, что доведенный до абсолюта суверенитет «Я» соотносится с подлинной самостоятельностью личности примерно так же, как «политкорректность» с действительным равенством: это иллюзия, внешний декорум, ведущий лишь к предельной атомизации индивида и тем самым — обращенный в собственную противоположность. Но это отдельная тема. Ограничимся выводом. Левые часто говорят, будто студенческие волнения 68-го, хотя субъективно и оформлялись маркузианскими или ситуационистскими доктринами, объективно были обусловлены упадком капитализма. Дело обстояло наоборот: субъективно студенты 68-го принимали левую, социалистическую риторику (хотя иногда действительно не в форме классического марксизма и анархизма), но объективно их движение, взятое само по себе, полностью совпадало с логикой развития позднекапиталистического социума. Именно поэтому оно победило как антитрадиционалистское, но как социалистическое, разумеется, победить не могло.

Рабочий класс в борьбе

13 мая французский премьер Помпиду объявил об уступках: университеты были открыты вновь, а по центру Парижа прошла грандиозная манифестация, впервые включавшая не только студентов, но и традиционные рабочие организации, в первую очередь, ФКП и ВКТ (Всеобщая конфедерация труда, крупнейшее объединение профсоюзов Франции), объявившие на 13 мая 24-часовую забастовку. Эти ригидные монстры пришли в действие, разумеется, не из революционных побуждений: игнорировать события было уже попросту неприлично. Студенческие волнения — еще полбеды, но теперь поднялся и рабочий класс! Оставаясь в стороне от событий, ФКП и ВКТ рисковали полностью утратить контроль над своей социальной базой. А неподконтрольный рабочий — это то, чего больше всего страшится бюрократ. И в следующие дни этот страх стал явью.

Стремительный рост забастовочного движения не описуем никакими метафорами. «Лесной пожар», «ураган», «цунами» — лишь блеклые подобия. Отныне, для того чтобы описать стремительность и масштаб любого события, стоило бы говорить: «как всеобщая стачка 1968 года». 13 мая бюрократы от рабочего движения рассчитывали спустить пар, но всё пошло не по плану: всего за неделю забастовали 10 миллионов человек по всей Франции, во всех отраслях экономики. Остановились не только промышленные рабочие, но и работники торговли, госслужащие, связисты, транспортники, юристы, музейные работники… всех не перечислить — даже стриптизерши и футболисты!

Стачка распространялась абсолютно стихийно. По чудесной французской традиции рабочие не просто прекращали работу, но и захватывали заводы, запирая хозяев в конторах и заставляя разучивать «Интернационал». Еще важней: кое-где забастовочные комитеты фактически брали на себя управление. Например, в Нанте они установили контроль над торговлей, в результате чего цены на продукты резко снизились.

Но, прежде чем продолжить рассказ, рассмотрим немаловажные предпосылки пролетарского подъема 1968 года.

Грандиозное забастовочное движение Красного мая развернулось не на фоне обнищания, а в разгар послевоенного экономического бума. По темпам роста Франция почти в два раза опережала Великобританию, а в некоторые годы и США. Притом нельзя сказать, чтобы взлет экономики полностью обошел стороной рабочий класс. В книге «Месяц революции» Клэр Дойл пишет:

» …это было время устойчивого роста реальных доходов — в среднем на 5% в год. Для определенных групп населения, квалифицированных рабочих и специалистов в особенности, послевоенный бум рисовал радужные перспективы. За десять лет увеличилось вдвое число владельцев автомобилей, также удвоилось количество стиральных машин в частных домах. Приобретение холодильников возросло в три раза, более миллиона французов купили загородный дом. А владельцев телевизоров стало больше в пять раз.»

Однако форсированное формирование индустриальной экономики (в сравнении с довоенной банковской моделью) пополнило рабочий класс массой новых работников, в первую очередь, из числа молодежи и иммигрантов. Этот слой и впрямь вынужден был довольствоваться объедками с пиршества буржуазии. Два миллиона рабочих получали зарплату, не превышавшую МРОТ. Любой краткосрочный застой отзывался скачком безработицы. Поэтому естественно, что французские рабочие чувствовали себя обделенными: они понимали, что вправе получить от экономического процветания больше.

На первый взгляд, стачечное движение 1968 года было «наступательно-догоняющим» в том смысле, что отвоевывало у буржуазии часть прибавочной стоимости, которой она экономически могла, но «забыла» поделиться в условиях послевоенного экономического взлета. Именно в таком русле пытались удержать его традиционные левые партии и массовые профсоюзы.

Однако вышло иначе. 27 мая, после тайных переговоров с правительством и предпринимателями, профсоюзы подписали так называемые «Гренельские соглашения», предусматривавшие 35-процентый рост минимального размера оплаты труда, общий 10-процентный рост зарплат, оплату половины дней забастовки и расширение прав профсоюзов на предприятиях. Пособие по безработице было увеличено на 15 процентов, пенсии на 20 процентов, семейные пособия на 50 процентов. По существу профбоссы за спиной рабочих сами решили, за что же рабочие борются. Но когда они возвестили рабочим о «победе», большинство забастовщиков отвергло компромисс.

Рабочие освистывали бюрократов, скандируя «Народное правительство!» Всеобщая стачка продолжилась. Никакие «конкретные» (то есть, реформистские) предложения забастовщиков не устраивали. Вся Франция кипела, и правящему классу это казалось (некоторым и до сих пор кажется) вспышкой абстрактного нигилизма, всеобщего отрицания, «протеста вообще». Но в действительности на повестку дня встал прямой вопрос: кто будет управлять обществом? Стихийное движение не просило подачек, оно стремилось изменить систему.

Воля к власти

28 мая де Голль неожиданно исчез из Парижа. Позже выяснилось, что он посетил штаб заграничных вооруженных сил в немецком Баден-Бадене. О чем он там договаривался — неизвестно до сих пор, но уже 30 мая он выступил с уверенной речью по французскому радио, где объявил о роспуске парламента и заявил о готовности защитить Республику и Порядок от грозящей коммунистической диктатуры. Чепуха, пустословие — но главное было не в аргументах, а в демонстрации политической воли. В тот же день, воодушевленная уверенностью президента, на улицу вышла огромная манифестация французских правых — от голлистов до открытых фашистов.

Эти дни — с 27 по 30 мая — были критическим моментом французской революции. С момента, когда рабочие отвергли Гренельские соглашения, де Голль пребывал в крайнем смятении. В этот момент, как и в любой революции, выиграл бы тот, кто проявил решимость идти до конца. Однако ни одна из массовых рабочих партий не решилась протянуть руки к власти.

Главная ответственность за поражение лежит на французской компартии и подконтрольных ей профсоюзах. При всех разногласиях относительно природы Красного мая, один факт не подвергается сомнению никем: ФКП в 1968 году выступила охранительной силой, более того — главным гарантом порядка и спасителем старого режима. В первую очередь это понимал сам де Голль, который в самом начале стачки бросил фразу: «Скоро коммунисты всё уладят». (Притом в публичных выступлениях он не переставал запугивать обывателя мнимым «коммунистическим заговором», но спасибо, хоть не перестрелял своих спасителей, как обычно поступали с поддержавшими их коммунистами диктаторы постколониальных стран.) Именно коммунисты и ВКТ были главными партнерами в тайных переговорах с правительством: обе стороны отчаянно пытались нащупать хоть какую-то точку опоры в бурном революционном потоке.

Столь же пассивной оказалась и социал-демократическая Федерация левых сил Миттерана, способная лишь грозить кулаком с парламентской трибуны. Однако в мае 1968 года французов менее всего интересовали парламентские дебаты.

В итоге самым волевым французским политиком оказался президент, чувствовавший за спиной поддержку армейского командования. (Хотя большой вопрос, как бы обернулось дело, если бы солдат рискнули бросить против забастовщиков; но проверить этого так и не пришлось.) Когда появился стержень для кристаллизации, вокруг де Голля собралась вся рассеянная человеческая взвесь, все неуверенные, прятавшиеся по углам консервативные элементы… А лагерь революции такого стержня не обрел. Студенты (не считая малочисленных троцкистов и маоистов) свысока поплевывали на «удушающую организацию», но красивая и благородная в теории «самоорганизация восставших» на поверку оказалась полностью бесполезной. Рабочие остались верны своим старым партиям и профсоюзам, отказавшимся от решительного боя. Мелкобуружазное болото потянулось за силой.

Роспуск парламента не оживил протест. В июне студенты устроили еще одну «ночь баррикад», но рабочие, разуверившиеся в возможности серьезных перемен, уже не видели смысла в уличных беспорядках. 12 июня были запрещены леворадикальные организации, активно участвовавшие в событиях. В середине месяца полиция «зачистила» здания Сорбонны и захваченного студентами театра «Одеон», а также подавила протесты на захваченных рабочими заводах. Рабочих активистов массами увольняли, а иммигрантов — высылали из страны.

Уроки Красного Мая

Спустя 50 лет после событий, май 1968 года остается одной из «горячих точек» классовой борьбы в исторической науке. Либеральное и консервативное крыло буржуазии всех стран пытается трактовать события в свою пользу. Для консерваторов Май-68 — бунт, бессмысленная авантюра, или еще хуже — провокация иностранных государств. Для либеральной буржуазии он представляется борьбой интеллигенции за демократию против узурпации власти. Использовать это миф пытаются и российские либералы, изображая грандиозные классовые битвы не более чем выступлением студенческой молодежи против засидевшегося в кресле президента де Голля.

Молодежь в политике не имеет самостоятельного значения, она является лишь барометром настроений общества, его различных классов. Если молодёжь Парижа предпочитала социализм либеральной утопии, то за это не нужно говорить спасибо модным «левым» интеллектуалам того времени. Наоборот, левизна студенческого движения, как и мода на социализм у интеллигенции, были вызваны массовым распространением прокоммунистических настроений у рабочего класса всего мира.

Исторический контекст Красного мая — революционная ситуация, прокатившаяся по миру в послевоенный период, и отозвавшаяся антиимпериалитическими войнами и восстаниями, массовыми демократическими и социальными движениями, победами просоветских сил в целом ряде стран, расширением морального и административного влияния не только официальных «коммунистов», но и независимых от советской бюрократии леворадикальных сил. Всего за год до событий героически погиб Че Гевара. Спустя полстолетия после Октября мир готов был принять коммунистическую альтернативу в глобальном масштабе.

Красный Май выделялся на фоне общего исторического контекста той ясностью и определённостью классовой борьбы, которая всегда отличала Францию. Борьба за права ЛГБТ, женщин, мигрантов, антиимпериалистическое движение, и многие, многие вопросы демократии играли свою громадную роль, но центральным был рабочий вопрос. Хотя студенческие волнения послужили катализатором, основным компонентом общественного взрыва стали рабочие организации, мгновенно доказавшие французской и мировой буржуазии, что готовы повторить подвиг коммунаров 1871 года, готовы взять управление городом и страной в свои руки.

Красный Май преподал леворадикалам много ценных уроков, однако важно рассмотреть те из них, которые соответствуют текущей политической обстановке.

Основной внешней характеристикой Мая-68, благодаря щедро оплаченному труду буржуазных журналистов и историков, остается демократическое движение против узурпации власти де Голлем. Что же представляют собой подобные движения? Почему в авангарде их идет интеллигенция и либеральная буржуазия? И почему демократические революции до обрушения ОВД и СССР сплошь и рядом носили левый характер, а после 1991 года выступления против засидевшихся у власти консервативных буржуа возглавляются и направляются либералами?

Буржуазное общество, особенно современное, запутавшееся в противоречиях роста монополий и свободного рынка, знает не только антагонизм пролетариата и буржуазии. Мир живет в борьбе различных социальных сил, чьи интересы разнятся, переплетаются, сходятся и расходятся в разной экономической обстановке. Крупная буржуазия всюду делится на крупнейшие монополистические группировки. Как правило, основными группировками становятся те монополии, которые хотят сохранить свое положение (консервативный лагерь) и те капиталы, которые готовы бросить вызов сильным конкурентам (либеральный лагерь). На фоне столкновения экономических титанов живет своей жизнью и многочисленный слой интеллигенции, мелкой буржуазии, самозанятых, т.е. те слои, которые взаимно превращаются, переходят периодически на пролетарское положение, больше всего страдают от экономической стихии, то приподнимаясь, то резко падая. Именно на широкие «средние слои» опирается либеральная буржуазия, подкидывая как кость для нищих либеральную утопию «правильного капитализма» — капитализма свободного рынка, без монополий и сильного государства. Средние слои легко попадаются на эту удочку, ведь исторически они обречены на уничтожение, находясь между молотом рабочего класса и наковальней старого мира.

Однако сможет ли либеральная буржуазия использовать средние слои для достижения своих целей, напрямую зависит от размаха и силы организаций рабочего класса, их способности проводить самостоятельную политику. Когда за спинами рабочего класса Европы и США стоял СССР, хотя бы во главе его находилась прогнившая бюрократия, стремившаяся к полной реставрации капитализма, пролетариат передовых стран, сохранивший старые реформистские организации, чувствовал уверенность в своих силах, мог надеяться получить хотя бы ограниченную помощь. Крушение СССР, сигнализировавшее о наступлении периода глубокой реакции и упадка по всему фронту классовой борьбы, породило апатию в рабочем классе. Теперь средние слои не видели в рабочих гегемона, а без руководства эта классовая группировка неспособна к революционной деятельности, ибо ее сами по себе они не являются самостоятельной сило и всегда попадают в орбиту влияния либо пролетариата, либо буржуазии.

Демократическая революция и демократические движения воспроизводятся современным обществом повсеместно. Именно за счет подобных движений социальная революция расширяет свою базу. Урок Красного Мая состоит в том, что без сильной организации рабочего класса это невозможно. Никакие усилия левой интеллигенции не повернут средние слои лицом к социализму, если за спинами леворадикалов не стоит гигантская масса сознательных пролетариев.

Однако одного факта наличия массовых организаций рабочих недостаточно для успешной социальной революции. Если рабочий класс своим социальным весом способен сделаться стихийным руководителем средних слоев на определённом отрезке времени, то сам он нуждается в такой политической организации, которая сконцентрирует лучшие элементы класса, будет достаточно авторитетна и тверда, чтобы взять власть и руководить конкретными актами диктатуры пролетариата.

В конечном итоге все марксисты сходятся в одном: май 68 года мог перенять эстафету Октября, но не хватало лишь партии, способной, подобно большевикам, проявить волю к власти, действовать активно и смело, не дожидаясь у моря погоды.

Уроки Красного Мая должны побудить нас к следующим выводам. Разворачивающееся на наших глазах демократическое движение невозможно повернуть в сторону социализма, не организовав сперва рабочего класса. Но сильное рабочее движение, какое бы значение оно не имело само по себе, лишь тогда способно повернуть общество к реальным переменам, к революции, когда во главе его будет находиться пролетарская партия, готовая в нужный момент взять власть в свои руки, осуществив все необходимые диктаторские меры против буржуазии.

Период реакции и упадка неизбежно сменится периодом подъема и массовой борьбы. Призрак коммунизма, пронесшийся по послевоенной Европе, ещё не раз заявит о себе в новой обстановке. Чтобы он материализовался, нам нужно учесть все ошибки революционеров предыдущего периода подъёма. И пусть реакционеры всех стран содрогнутся, ведь нам, как и прежде, нечего терять, кроме своих цепей!

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
13 индийских рабочих ожидает смертная казнь

Оппортунисты любят порассуждать о том, что современный капитализм изменился, и что он уже совсем не такой как был сто лет тому назад. Но на самом деле за этими рассуждениями стоит лишь попытка примириться с...

Закрыть