Удивительные приключения интеллектуалов в черновиках Маркса. Антонио Негри и Паоло Вирно — Леворадикал
  • Главная > СТАТЬИ > ТЕОРИЯ > Удивительные приключения интеллектуалов в черновиках Маркса. Антонио Негри и Паоло Вирно
  • 0
  • 614

Удивительные приключения интеллектуалов в черновиках Маркса. Антонио Негри и Паоло Вирно

Новый политический язык или псевдонаучная тарабарщина

В рамках разнообразных форм буржуазного социал-реформаторства, возникли антиреволюционные, антицентралистские теории. Теоретики, их разработавшие, провозглашают  пораженчество своим идеалом. Они умудряются  приплетать к своим часто путаным умозаключениям труды Карла Маркса и поэтому относят себя к марксизму.

Антонио Негри

Итак, мы взяли двух представителей европейской интеллектуально-марксистской мощи —  таких деятелей как Антонио Негри и Паоло Вирно. По поводу Негри и его россказней о всяких “Империях”, которые чем больше не существуют, тем больше существуют, мы думаем, не имеет смысл особенно распространяться, потому что это явная фабрикация интеллектуального труда для наживы. Мы рассмотрим многочисленные высказывания Негри и оценим их смысловое содержание. Источник, откуда были почерпнуты рассмотренные ниже цитаты — это книга “Судебный процесс. Антонио Негри и дело 7 апреля”. Книга издана в рамках издательской программы фонда V-A-C, учредителем которого является Леонид Михельсон — по версии журнала Forbes самый богатый россиянин на 2016/2017 год, обладающий личным состоянием в 18,4 млрд $.

“Всякий раз, когда я надеваю пассамонтану (головной убор, закрывающий голову как шапка с прорезями для глаз — прим. авт.), я ощущаю жар пролетарского сообщества. Всякий акт разрушения и саботажа отзывается во мне как голос классовой общности. Возможный риск меня не тревожит. Я ощущаю лихорадочное возбуждение, как если бы ждал встречи с любовницей”

Да это просто Зорро! Хорошо, что он не добавил, что остается только в одной этой пассамонтане…

Во время судебных слушаний есть, конечно, методики, благодаря которым можно запудрить судьям мозги, но Негри несет такую околесицу, что даже судья в одном запротоколированном месте прерывает его и говорит: извините, я не могу это принять, потому что это просто бессмысленный набор слов.

Вот пример того, как Негри объясняет как организация, в которой он состоял с Паоло Вирно, “Рабочая Власть” превратилась в «Рабочую Автономию»:

“…роспуск “Рабочей Власти” был определен как раскол между двумя линиями, хочу подчеркнуть, что это заявление совершенно не соответствует действительности. “Рабочая Власть” распалась не из-за разногласий между двумя направлениями — более централистским и более диффузным. “Рабочая власть распалась из-за необходимости реорганизовать классовый фактор, начать с укоренения (!) внутри органов самоуправления трудящихся…роспуск “Рабочей Власти” представляет собой радикальную массовую возможность переоткрытия пространств массовой политической самоорганизации, и, следовательно, является противоположностью подпольной деятельности”.

Разумеется, если взять цитату про «жар пролетарского общества в пассамонтане», можно заметить некоторую слабость Негри к терроризму, а уж из второй фразы так прям беззастенчиво вытекает мартыновский экономизм.  Так называемое сведение экономической борьбы к политической. Еще в 1902 году В. И. Ленин в работе “Что делать?” писал о связи между терроризмом и экономизмом на почве преклонения перед стихийностью:

“Экономисты преклоняются перед стихийностью “чисто рабочего движения”, террористы — перед стихийностью самого горячего возмущения интеллигентов, не умеющих или не имеющих возможности связать революционную работу в одно целое с рабочим движением.”

Негри умело и неумело маскировал свои взгляды, являющиеся антиреволюционными, и так или иначе преклонялся перед стихийностью масс, то есть в новом виде занимался той ерундой, которую разоблачили еще до его рождения взять хотя бы «автономный марксизм». «Автономный марксизм, в отличие от других форм марксизма, подчеркивает способность рабочего класса вносить изменения в организацию капиталистической системы независимо от государства, профсоюзов или политических партий. Автономисты меньше озабочены партийной политической организацией, чем другие марксисты, вместо этого сосредотачиваясь на самоорганизованных действиях вне традиционных организационных структур.»  (материал взят из англоязычной статьи о Негри в Википедии). Вот слова самого Негри, которые вполне подтверждают такую характеристику: «Для операиста борьба за заработную плату означала революционый путь»

Насчет «традиционных» структур марксизма, этого похабно-эклектического выражения можно опять привести цитату Ленина:

«Единственный вывод из того, разделяемого марксистами мнения, что теория Маркса есть объективная истина, состоит в следующем: идя по пути (курсив Ленина) марксовой теории, мы будем приближаться все больше и больше (никогда не исчерпывая ее); идя же по всякому другому пути (курсив Ленина), мы не можем придти ни к чему, кроме путаницы и лжи»

Материализм и эмпириокритицизм, 1908 г.

Паоло Вирно

Теперь обратимся к другому герою нашего повествования — к Паоло Вирно. Надо отдать ему должное, этот человек достаточно скромен в своем поведении, и не будет устраивать показуху с воплями: “Какое же это счастье быть коммунистом!”. Но его речью заканчивается книга “Судебный процесс” и некоторые выдержки из его заявлений мы приведем, в основном те, которые привели нас в недоумение, потому что опять это говорит человек, называющий себя марксистом:

“Захват власти — вещь ничего не стоящая, ничтожная, давайте это оставим… Мы ставили под вопрос сами понятия захвата власти и политической революции… Сама по себе идея политической революции — …  это жалкая идея…”

Это Вирно заявил в 1977 году, ничего не добившись, его операизм потерпел полный крах, что и не удивительно, но он по-прежнему называет себя марксистом, не сдается, придумал постопераизм, и поэтому мы вынуждены напомнить одну простую вещь, что вообще-то :

“…наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти”

К. Маркс, Ф. Энгельс, 1850 год

Или, например, вот Паоло Вирно и его известный труд «Грамматика множества» 2001 года, который некоторые рецензенты называют ни много ни мало “теоретической революцией”. Взяв, как водится, «Фрагмент о машинах» (который в русскоязычном издании черновиков Маркса носит название“Развитие основного капитала как показатель развития капиталистического производства” и находится, например, в томе 46, части II издания трудов Маркса и Энгельса 1969 года, что почему-то не всегда указывается — наверное, чтобы никто не мог этот фрагмент прочесть) Вирно умудрился на основе этого текста прийти к довольно странным умозаключениям.

Мы не будем здесь очень подробно погружаться в рассуждения нашего героя о сообществах, отметим лишь, что в этих рассуждениях он постоянно применяет слова “сейчас”, “сегодня” и т.п. — так, что можно подумать, что до сих пор в человеческом обществе никаких перемен и не происходило, что совершенно не соответствует действительности. Например, Вирно утверждает: “Больше уже невозможно всерьез говорить о традиционных сообществах. Сегодня любые стремительные перемены не столько отменяют традиционные и повторяющиеся формы жизни, сколько влияют на самих индивидуумов”. А как же индустриализация и массовая миграция населения из деревень в города, происходившая во многих странах мира на протяжении того же ХХ века? Традиционным сообществам уже давно свойственна некоторая, мягко говоря, изменчивость, и это не особенность настоящего момента, а скорее продолжение того, что началось уже очень давно.

Или вот еще один момент, весьма усложняющий понимание смысла написанного. Вирно утверждает, что современный рабочий класс не имеет черт народа (“у него больше нет “народной” склонности к государственности”) и что рабочий класс “по определению не был связан с понятием народа”. Однако, когда уже в следующем предложении читаем: “Конечно, когда рабочий класс не имеет больше способов быть народом, а остается лишь множеством”… — сам собой возникает вопрос к гражданину Вирно, был ли все-таки, по его мнению, рабочий класс связан с народом, или нет? Или он раньше “прикидывался народом”, а теперь почему-то перестал? Или что-то еще? Не говоря уже о том, что само понятие “народ” весьма противоречиво, и всегда применялось и применяется самыми разными идеологиями для массовой мобилизации на какой угодно почве, в том числе зачастую националистической.

Да и вообще что это за “народная”[1] склонность к государственности? Государство и народ существуют в таком отношении: народ делится на правящий и подчиненный классы, а государство — насильно их примиряет. Народ — это люди, а государство — это аппарат правящего класса.

“Но если кто-то во что бы то ни стало ищет простоты, ему стоило бы просто осушить бутылочку красного”, — советует автор в конце своих рассуждений о рабочем классе и народе. Поскольку дело явно сложнее, чем он пытался нам представить, осушить по-видимому придется как минимум две, чтобы найти эту истину в вине.

На странице 97 “Грамматики множества” содержится название главы “Двусмысленное понятие: биополитика”, и, в начале, даже вполне ясно объясняется, что термин “биополитика” был введен Мишелем Фуко в 70-е годы. Затем на протяжении всей главы идет описание смысла этого термина и понятия рабочей силы, важного, с точки зрения Вирно, для понимания “биополитики”, с цитатами из Маркса. Однако под конец главы обнаруживается, что если с понятием рабочей силы (во многом благодаря цитатам из Маркса) читатель скорее разобрался бы, то в чем же заключается двусмысленность биополитики — так и остается загадкой. Возможно, конечно, проблема здесь в отсутствии внятного определения этого термина в самом начале главы и вообще, или в том, что Вирно исходит из того, что его слушатели и так знают, что такое “биополитика”, но читателю от этого проще не становится.

На странице 110 у Вирно в производстве “неожиданно” возникает “центральная роль знания”. Но почему неожиданно? Неужели до сегодняшнего дня знание на производстве не требовалось и не применялось вообще, рабочие на заводах не обменивались информацией между собой, а, может, и вовсе не разговаривали? Знание, будь то профессиональные навыки или житейский здравый смысл, или межличностный обмен опытом и информацией, уж точно не появилось на производстве только сейчас. Без знания производства вообще бы не было как такового, причем вне зависимости от господствующего политического устройства. Точно так же странно выглядят его рассуждения о “массовой интеллектуальности”, которую автор объясняет, как простую способность мыслить и говорить, в которой “сегодня обнаруживает себя General Intellect (общественный интеллект — прим. авт.)”. И здесь вновь возникает уже поднимавшийся вопрос    — разве эта способность, как и наличие и ценность каких-либо знаний, является чем-то новым и сверхъестественным, характерным именно для нашего времени? Вряд ли.

“Нейтральное эмоциональное ядро современности состоит из противоположных явлений, которые заключаются в знании возможного именно как возможного и в экстремальной близости к разделяемым всеми правилам, выстраивающим контексты действия”, — приходит к выводу наш автор. Постараемся не думать о том, что же начнется, если перестать знать возможное как возможное и возможно ли такое вообще, как и о том, как у современности может быть эмоциональное ядро, где оно находится и что это вообще такое. Чтобы еще нагляднее проиллюстрировать ход мыслей нашего героя и специфику аргументации, приведем цитату из Хайдеггера, которую в свою очередь приводит Вирно. Вирно пытается с ее помощью обозначить и прояснить понятие любопытства. Итак, Хайдеггер: “Озабочение может прийти к покою в смысле отдыхающего перерыва в орудовании или как доведение до готовности. В покое озабочение не исчезает, но усмотрение становится свободным, оно уже не привязано к рабочему миру”.

По мнению Вирно, во “Фрагменте о машинах” Маркс говорит следующее: “На первый план, скорее, выходит резкое противоречие между производственным процессом, который прямо и недвусмысленно базируется на науке, и единицей измерения богатства, еще совпадающей с количеством труда, воплощенного в продуктах”, а также что General Intellect и “тенденция к превосходству знания” превращает время труда в “жалкую основу”. Притом, что противоречивость этого противоречия из текста Вирно не очевидна, вот полная цитата из “Фрагмента” про “жалкую основу”: “Кража чужого рабочего времени, на которой зиждется современное богатство, пред­ставляется жалкой основой в сравнении с этой недавно развив­шейся основой, созданной самой крупной промышленностью. Как только труд в его непосредственной форме перестал быть великим источником богатства, рабочее время перестает и должно перестать быть мерой богатства, и поэтому меновая стоимость перестает быть мерой потребительной стоимости”. Таким образом видно, что “жалкая основа” здесь — это “кража чужого рабочего времени”, именно кража, а вовсе не время труда. И это наука базируется на производственном процессе, а не наоборот. А “недавно развившаяся основа” производства, созданная крупной промышленностью — это, по Марксу, “присвоение его [человека] собственной всеобщей производительной силы, его понимание природы и господство над ней в результате его бытия в качестве общественного организма, одним словом — развитие общественного индивида”. Грубо говоря, это ситуация, когда капиталисты и эксплуататоры на производстве претендуют не просто на классическое присвоение труда рабочего, но на все большее и большее из того, что представляет собой работник как действующее и мыслящее человеческое существо, на всю совокупность его физических и интеллектуальных способностей. И это не является показателем того, что, по Вирно “абстрактное знание собирается сделаться… основной производительной силой”, а скорее того, что по мере развития технологий и все того же научного и общественного знания человек, по Марксу, “относится к самому процессу производства как его контролер и регулировщик”. И притом, что мы можем наблюдать, как роли и функции работника в силу научного прогресса постепенно меняются, применяя любимое слово Вирно “сейчас”, он остается все так же вписан в систему капиталистических отношений. Как показывает практика, научный прогресс в системе капиталистических отношений не приводит к свободному развитию индивидуальностей работников, а скорее капитал находит способы занять этих работников, ставя этот прогресс себе на службу и контролируя применение его достижений. Вирно, как ни странно, тоже замечает, что никакого освобождения работников на данный момент не произошло, хоть и приходит к этому выводу по весьма кривой, на наш взгляд, дорожке.

Что касается столь любимого Вирно понятия General Intellect —  в англоязычной версии “Фрагмента” оно употребляется всего один раз, в таком контексте (перевод авторов с английского): “Развитие основного капитала показывает, до какой степени всеобщее общественное знание превратилось в непосредственную производительную силу, и до какой степени условия самого социального жизненного процесса оказались помещены под контроль всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним”. Речь в этой части черновиков Маркса идет о том, что все — и локомотивы, и железные дороги, и машины — является продуктом человеческого труда, показателем силы человеческого знания, и Маркс называет их “органы человеческого мозга, созданные рукой человека”. Изменилось ли что-либо в этой расстановке сил с того момента, когда Маркс писал эти строки? Непохоже. Мало того — в полном тексте “Черновиков” (826 страниц в формате pdf) это понятие употребляется тоже всего один раз — в так называемом “Фрагменте о машинах”, и только в нем. Вряд ли это говорит о какой-либо краеугольной важности именно этого термина для понимания этого текста в контексте даже современной Марксу ситуации. “Выход разума как такового на первый план”, который так впечатляет Вирно, произошел в человеческом обществе не в начале 2000-х годов, когда он читал свои лекции, и не в середине XIX века, когда Маркс писал свои черновики, а значительно раньше, и уже как минимум поэтому обращение к этому факту как к новинке исключительно в контексте производства похоже на спекуляцию.

Как пишет в послесловии Алексей Пензин, перевод этой книги Вирно призван ответить на формирующийся запрос на обновление политического языка. При всем уважении к наличию этой попытки обновления, нам представляется, что говорить на таком политическом языке может только очень узкий круг интеллектуалов, которые, к тому же, далеко не факт, что в состоянии делать это успешно, потому что сами вряд ли правильно понимают друг друга в силу отсутствия общего согласия по поводу значения разных терминов, различного бэкграунда и т.д. Вопрос, как сделать такой политический язык понятным и применимым для более широких кругов читателей, остается открытым, но стоит ли это делать?

Обратимся теперь к самому “Капиталу” Маркса и главе, посвященной машинам и крупной промышленности. Мало того, что Вирно-то собственно и наплевать на какую-то активность рабочего класса, его организованность и стремление к политической власти, как мы видели, он откровенно пишет в “Грамматике множеств”, что по каким-то неведомым никому обстоятельствам в Капитале уже содержится сам Коммунизм, подкрепляя это все тем же происходящим развитием коммуникаций, автоматических машин и виртуозностью, причем он имеет ввиду виртуозность рабочего.

Цитата из Вирно: «метаморфоза западных социальных систем 1980-х и 1990-х может быть обобщена наиболее точным образом с помощью выражения коммунизм капитала».

Эти черновики, на которые он так неуклюже ссылается, не были опубликованы Марксом. Они были составлены им, как нам кажется, как некоторые наброски, выделение главных тем, причин и следствий тех или иных процессов для написания непосредственно самого “Капитала”. Три страницы из этих черновиков в “Капитале” превращаются в целую 13 главу “Машины и Крупная Промышленность”, где Марксом предоставлены сведения о невыносимой жизни рабочих в связи с введением машин, их систем сначала на мануфактурах, потом на фабриках. Так, введение машин на производстве впервые создало такую ситуацию, когда человек перестает управлять орудием труда, а, наоборот, орудие труда управляет человеком. Существовавшие в период до промышленной революции орудия труда использовались человеком именно виртуозно, машины же путем своего бесконечного усовершенствования сами стали состоять из таких орудий труда, для управления которыми человеку не требовалось вообще никаких особенных знаний. Это привело к умственной и физической деградации населения. (Маркс рассматривает влияние введения машин в Великобритании, где он тогда жил и знакомился с отчетами фабричных инспекторов о положении дел английского рабочего класса). Помимо этого, поскольку машины, являясь основным капиталом, увеличивали его в отношении к переменному (то есть связанному с заработной платой человека) такие перемены в строении капитала привели к тому, что огромные массы рабочих были вытеснены с фабрик машинами и умерли голодной смертью. В Ост-Индии, как пишет Маркс, один наблюдатель этих процессов прямо указывает о “белеющих повсюду костях хлопкоткачей”. Капиталисты, используя машины, теперь могли увеличивать рабочий день до бесконечности, но столкнувшись с протестами рабочих, против которых применялись в том числе и войска, они ограничили-таки рабочий день, но зато увеличили интенсивность работы машин, их ритм.

“Если машина является наиболее могущественным средством увеличения производительности труда…, то как носительница капитала она становится, прежде всего в непосредственно захваченных ею отраслях промышленности, наиболее могущественным средством удлинения рабочего дня дальше всех естественных пределов.

Она…создает новые мотивы, обостряющие его [капитала] неутолимую жажду чужого труда”

К. Маркс, “Капитал”

И, теперь, фабричные рабочие, превратились уже окончательно в наёмных рабов. Они не могли контролировать процесс своей деятельности, у них не было времени для необходимого кратковременного отдыха, потому что все диктовалось машинами и их ритмом. Помимо этого, ввиду легкости операций, для которых не требовалось особенное образование и уж тем более виртуозность, подавляющее большинство рабочих составляли женщины и дети от 13 лет. Некоторые рабочие продавали своих детей на фабрики. Фабричными инспекторами были отмечены случаи, когда дети в возрасте, напоминавшем тринадцатилетний, становились с табличками: Продаюсь туда-то, отдаю отцу столько-то.

К тому же Вирно, видимо, поленился прочесть эту главу, где написано черным по белому, что:
“Машиной злоупотребляют для того, чтобы самого рабочего превратить с раннего детства в часть частичной машины”. “Машина становится конкурентом рабочего”. Многие автоматические усовершенствования были внесены в машины для борьбы со стачками, когда работа может совершаться с помощью простых наблюдателей. Это удивительный момент, если вспомнить что стачки были просто квинтэссенцией хлопот Вирно и его организаций “авангардной стихийности”. Ну и естественно, это можно понять и самостоятельно, что машина является основным капиталом и средством производства, и если она принадлежит частным лицам, как в капитализме — это приводит к ужасающим последствиям. К тысячам нищих, безработных, к увеличению числа “высвободившихся рабочих”, занятых на рудниках для машинного топлива или к поступлению людей всех полов и возрастов в прислугу буржуазии (прислуга существует, кстати, и до сих пор в буржуазных семьях), так в народном языке появилось словосочетание “young slaveys” — молоденькие рабыни в применении к девочкам-служанкам, к тысячам умирающих до 3-х летнего возраста детей. К потворству этим смертям самих матерей этих детей, находящихся в отчаянном положении, и т.д.

Противоречий от капиталистического применения машин не существует от самих машин, противоречия существуют только от их капиталистического применения. Так, например, на фоне голодных смертей рабочих увеличивается производство предметов роскоши для богачей. Маркс пишет фактически, что машины отнимают у рабочих их жизненные средства при капитализме. В настоящее время, существуют автоматические машины, многочисленные средства связи, технический прогресс развился из-за бесконечных войн и других причин до небывалых масштабов, и люди естественно стали понимать еще меньше, чем раньше, как устроена техническая сторона их общественной жизни ввиду сложности механизмов и процессов в них. Средства связи, использование спутниковых систем, совершенство систем вооружения, микропроцессоров, камер слежения и т.д. увеличило возможности для еще большего закабаления людей, чем раньше. Компьютерные сети на предприятиях также воспринимаются как враждебные силы рабочим классом, как системы совершенствования контроля за работниками. Но это происходит не в силу технического прогресса как такового, который так можно расценить как причину многих катастроф, это происходит по той же самой старой доброй причине нахождения средств производства и технического обеспечения в руках буржуазии, в результате ее конкуренции между собой, в результате существования частной собственности. Поэтому вся антиреволюционная писанина не стоит и выеденного яйца, и эпоху таких марксистов-интеллектуалов надо уже объявить заколоченной в гроб.

Антифья Корвалан, Маруланда Панков

12 04 2017

Сноски:

[1]  «Так как пролетариат должен прежде всего завоевать политическое господство, подняться до положения национального класса, конституироваться как нация, он сам пока еще национален, хотя совсем не в том смысле, как понимает это буржуазия.»

К. Маркс., Ф. Энгельс, Манифест Коммунистической партии, 1848 г.

 

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
Прямая трансляция из городов Турции

Закрыть