Левый террор: логика бессилия — Леворадикал

Левый террор: логика бессилия

RAF левый террор бессилие

В расползающейся, «неисторической» среде гораздо легче пожертвовать своей жизнью во имя идеи, чем провести единство идеи через свою жизнь.

Л. Д. Троцкий, «Литература и революция»

Не знаю, как обстоит дело сегодня, но в детстве я застал времена, когда дворовая пацанва упоенно млела при виде полублатной шпаны постарше — финка, знакомства с «настоящими бандитами», все дела. Такое же наивное упоение «крутостью» нередко слышишь в голосе молодых (да и не слишком молодых) радикалов, восхищающихся левыми террористами. Что греха таить — мы не чужды простым человеческим слабостям. Когда знание еще не вошло в плоть и кровь, чтобы стать стержнем личности, поддерживать энтузиазм помогают эмоциональные образы. Теоретики в сюртуках и френчах тут не всегда годятся, то ли дело — крутые парни и девчонки с автоматами наперевес, бросающие вызов проклятому обществу и гнущие жизнь под себя! Ну, по крайней мере, героически погибающие за идею.

Знаю-знаю: теоретики в сюртуках объясняли, что массовая психология — не более чем производная общественно-экономической практики. Может быть, в условиях нынешней России смешно говорить о «массовой психологии левых», потому что и массы-то нет. Нет и террора: есть лишь болтовня, как и обо всем прочем. Но это важно, на этом и остановимся.

Революции — явление исторически исключительное. Они движут исторический процесс, но неравномерно (иначе не были бы революциями). Это судорожные рывки, которыми общество догоняет самое себя, выравнивает ход развития — а затем, на протяжении целых эпох, катится с постепенно угасающей инерцией, пока закосневшие общественные институты не затормозят его намертво, породив нужду в новой революции.

Как известно, общественное меньшинство способно сохранять революционный энтузиазм в течение целой исторической эпохи. На этом основана идея революционной партии. Но только в идеальном мире такое меньшинство полностью однородно, идейно, согласно во всём и всегда. (А может, наоборот, в кошмарном: партию роботов пока создать не удалось, и вряд ли стоит об этом печалиться.) В реальности все мы живые люди, подверженные влиянию социальной среды. Когда среда революционна, когда история подхватывает и несет — жить легко. Другое дело, когда она враждебна, да и не враждебна даже, а безразлична, мелочна, суетлива, слепоглуха: это тоже испытание, пусть и не сравнимое с застенком, но на общественном, а не личном уровне — даже более безжалостное.

Революционер без революции — это канатоходец, напряженно удерживающий равновесие между двумя пропастями. Одна крайность — приспосабливаться к инертности, ограничиваться «малыми делами» и «конкретными требованиями». Идти на третьи роли в органы власти, надеясь завовевать трибуну, с которой, правда, никто тебя не станет слушать. Ограничить свой кругозор сегодняшним днем, в расчете, что завтра… э, да какое завтра! Трясина мелочевки засасывает. Другая крайность — «делать революцию сегодня»; то есть, пытаться воспроизвести революционную практику (практику открытой гражданской войны) в нереволюционную эпоху. Жестче: не делать революцию, а подделывать, играть в нее. Да, играть всерьез, ставя на кон собственную и чужую жизнь. Но от этого не легче.

Чтобы понять как развивается логика террора, обратимся к опыту первой боевой организации в истории России — «Народной воли». (В скобках заметим, что выводить терроризм из практики «Народной расправы» Сергея Нечаева, как обычно делают буржуазные историки, неверно: да, Нечаев толковал о политических убийствах, но на деле единственное убийство, совершенное нечаевцами, — казнь студента Иванова — было не актом политической борьбы, а расправой с подозреваемым в провокации.)

Кончина Александра II народовольцы народная воля террор

Можно вспомнить и выстрел Каракозова, но именно народовольцы стали первой партией, поставившей террор на главное (да по существу и единственное) место в своей политической практике. Почему? Было ли это теоретической ошибкой, ложной иллюзией? Конечно, нет. Сами они ясно понимали, что этот путь ведет прямиком на эшафот. Общеизвестны горькие слова создателя одного из первых рабочих профсоюзов Степана Халтурина: «Чистая беда, только-только наладится у нас дело — хлоп! шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы». Крайне показательно, впрочем, что сам Халтурин чуть позже принял участие в попытке «шарахнуть» Александра II, а затем «шарахнул» генерала Стрельникова, за что и был казнен. Так что отвлеченное понимание было бесполезно. К бомбе и револьверу толкали более серьезные силы.

Лучшие из теоретиков-народников (такие как Герцен и Чернышевский) бились в противоречии: социализм возможен только на основе развитого промышленного уклада — но в условиях тогдашней России это означало развитие капитализма. Так что же, сложить руки и ждать? Поддерживать разорение и пролетаризацию крестьян, агитировать за буржуазные реформы? Они не были бы социалистами, если б согласились на такое. Нет, пусть история против нас — но мы обойдем историю. Ведь действительно, под действием передовых обществ, отсталые способны перепрыгивать через эпохи: не повторять чужого пути ступенька за ступенькой, а враз заимствовать самые прогрессивные институты (такое, как мы знаем, действительно случалось в ХХ веке). Почему бы крестьянскому миру, общине, не стать прямым зародышем социалистической организации?

И вдохновленная этими идеями молодежь отправилась бунтовать деревню: ведь крестьянин, верили они, «стихийный социалист», достаточно лишь бросить искру… Разгром был полным. Юные пропагандисты наивно облачались в отрепья, чтобы показаться своими в среде бедноты, но это их и губило. Сами крестьяне не пускали чужаков на порог, а при случае — охотно сдавали смутьянов полиции. И дело было не только в «народной темноте»: по своей классовой психологии деревенские «стихийные социалисты» оказались жесточайшими собственниками. Стало ясно: пропаганда в крестьянской среде бесполезна.

Но как же с рабочими? Судя по историческим трудам, пролетарии дали куда больше революционеров чем крестьяне: упомянутый Халтурин, Петр Алексеев, Тимофей Михайлов… Однако личности — это не класс. Историк-марксист М. Покровский писал: «…массовая агитация в городе пока давала столь же жалкие результаты, что и в деревне. […] Из рабочих больше можно было выловить политически развитых единиц, но рабочая масса стала политически возбудимой гораздо позднее. В 70-х годах к ней можно было подойти только на экономической почве».

Итак, социалисты 70-80-х годов XIX века оказались партией без своего класса. Более того: после разгрома и деморализации «хождения в народ» обмелела даже интеллигентская среда, лояльная к социалистическим идеям. Под конец 70-х годов революционеры исчислялись десятками и (по свидетельству Морозова) в среднем держались на свободе не более нескольких месяцев. Осталась единственная надежда, единственный способ хоть что-то сделать — вооруженная борьба.

Повторимся: у народовольцев не было иллюзий, будто цареубийство способно открыть дорогу к революции. Они четко понимали, что загнаны историей в ловушку. «…Мы имели перед собою только два выхода: безусловно отказаться от всех своих стремлений и признать невозможность самостоятельного движения или в вступить с силами самой партии в непосредственную борьбу с правительством. Не от нашего произвола зависел выбор, и мы должны были взяться за последнее средство, ибо возможность нравственной жизни для человека определенного уровня столь же обязательна, как и удовлетворение его физиологических потребностей», — писал народоволец Богданович. Это верно: не теория, не целесообразность, но логика бессилия — вот движущая сила левого террора. Покровский продолжал:

«Революция превратилась в дуэль Исполнительного комитета, с одной стороны, русского правительства — с другой. Покушения, убийства и казни — казни, убийства и покушения наполняют, совсем и без исключения, хронику революционного движения с 1878 по 1881 год. Причем сразу бросается в глаза, что казней было гораздо больше, чем покушений — и неизмеримо больше чем убийств. С августа 1878 по декабрь 1879 года было казнено семнадцать революционеров, а со стороны правительства за этот период пали только двое […] Тут уже была не «смерть за смерть», а смерть за десять смертей. Желябов правильно резюмировал положение, сказав: «Мы проживаем капитал». Сосредоточение всех покушений на одном лице — Александре II — еще раз диктовалось объективными условиями: приходилось спешить, чтобы сделать что-нибудь решительное раньше, чем правительство всех переловит и перевешает».

Cделать успели едва ли не случайно: к 1 марта 1881 г. за решеткой оказались многие ключевые фигуры «Народной воли» включая Желябова. Счет шел на месяцы, а то и на дни. Героическая непреклонность народовольцев, их несгибаемый ригоризм по праву гарантируют им место в пантеоне величайших революционеров человечества; но кроме личного образца — что дал этот опыт?

Режим Александра III в кратчайшие сроки переловил, замуровал и уморил смертью почти всех уцелевших народовольцев. Общество еще сильней отшатнулось от социалистических (и даже либеральных) идей. Наступили десятилетия реакции. Это и понятно: нереволюционную среду вряд ли соблазнишь «крутизной» и насилием. Мученический образ бомбиста способен пленить только те сердца, которые уже горят революционным огнем. Так случалось позже, в предреволюционные годы ХХ века, когда дамочки вклеивали в альбомы фотографии казненных эсеров — но это как раз и свидетельство того, что Антонио Грамши называл гегемонией революционного движения: общество было уже беременно революцией.

Но что мы всё о «преданьях старины глубокой»? Кто-то возразит: да, когда общество в базисе своем, в производственной структуре еще не дозрело до социализма — всё сказанное верно. Ну, а как быть, если исторические предпосылки социальной революции налицо? Тут-то как раз и нужен решительный толчок…

Красные бригады Италия

Извините за банальность, но исторические предпосылки не означают революционной ситуации. Как нам известно по собственному опыту, нереволюционная ситуация возможна не только в отсталом обществе. Перенесемся на сто лет, в 70-е годы ХХ века — эпоху RAF и «Красных бригад». Известный левый публицист Александр Тарасов в своем панегирике немецкой RAF так описывает немецкое общество тех лет:

«Всех, кто выражает малейшее сомнение, объявляют «симпатизантами». «Симпатизантов» травят в СМИ, запугивают их родственников, друзей и сослуживцев, выгоняют с работы. Люди боятся здороваться с «симпатизантами», при виде их переходят на другую сторону улицы. В число «симпатизантов» записывают вслед за Бёллем и самых талантливых писателей ФРГ […]. Председатель Союза писателей ФРГ Бернт Энгельман выступил о официальным заявлением от лица Союза, в котором предупредил, что если эта кампания травли и клеветы не прекратится, ведущие писатели ФРГ будут вынуждены эмигрировать. Большинство газет отказалось напечатать заявление Энгельмана! Следом за немецкими писателями в «симпатизанты» записали швейцарцев Макса Фриша и Фридриха Дюрренмата. Затем — кинорежиссеров Райнера-Вернера Фассбиндера, Маргарет фон Тротта и других. Рок вообще был объявлен «музыкой симпатизантов»!

«РАФ рассчитывала, что как только большому числу людей в ФРГ (левым, в первую очередь) станет ясно, что они живут в фашистском по сути государстве, — они начнут бороться с фашизмом всеми доступными способами. […] Оказалось, что «выманить фашизм» наружу, «вызвать огонь на себя» гораздо легче, чем поднять на борьбу людей, которые не хотят и боятся такой борьбы», — кисло резюмирует Тарасов. Еще бы: опять не ту страну назвали Гондурасом. Террористы хорошие, да немцы неправильные: им, понимаете, фашизм выманили — борись на здоровьичко, — а они в сторонку. Кажинный раз на ентом самом месте!

Вот она — «теория героев и толпы», которая за сто лет успела стать банальным (но ни капли не устаревшим!) аргументом против террористической тактики. И дело тут не в моральных соображениях. Едва ли можно трезвей и разумней объяснить порок террора, чем словами того же Покровского: «Внушив рабочим мысль, что одного смелого человека с бомбой или револьвером достаточно для осуществления какой угодно программы, можно было совсем отучить их двигаться самостоятельно».
Именно так! Завороженный «крутизной» Тарасов, сам не желая, показывает, что терроризм закрывает все возможные пути не для реформ, не для демократии, нет — для организации. Точней (и диалектичней) говоря, он сам вырастает из объективной невозможности массовой организации и сам же становится еще одним препятствием на ее пути.

«Смерть за идею» оказывается смертью вместе с идеей. Провести единство идеи через свою жизнь; провести идею в жизнь — вот задача, требующая гораздо большей выдержки. Менее эффектная, но куда более эффективная.

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
Срочно. Пикет и забастовка в Измаиле, Одесская область.

А знаете ли вы, что забастовка в Измаиле: 1. Первая в Одесской области после 1993 года? 2. Третья в области забастовка рабочих за последнюю четверть века?

Закрыть