Критика программы Коммунистического Интернационала — Леворадикал

Критика программы Коммунистического Интернационала

КоминтернОт автора:

Проект программы, то есть капитальнейшего документа, который должен определить всю работу Коминтерна на ряд лет, опубликован за несколько недель до созыва конгресса, собирающегося через четыре года после V конгресса. Ссылаться на то, что первый проект был опубликован еще до V конгресса, не приходится как раз потому, что это было несколько лет тому назад. Второй проект отличается по всему построению от первого и пытается подвести итоги развитию последних лет. Принимать на VI конгрессе этот проект, который несет явные следы торопливой и даже небрежной работы, без предварительной серьезной научной критики в печати, без широкого обсуждения его всеми партиями Коминтерна, было бы в высшей степени неосторожно и опрометчиво.

В течение тех немногих дней, какие имелись в нашем распоряжении между получением проекта и отсылкой настоящего письма, мы можем остановиться только на некоторых из наиболее существенных вопросов, которые должны быть освещены программой.

Ряд важнейших положений проекта, которые, может быть, менее злободневны сегодня, но могут завтра получить исключительное значение, мы вынуждены за недостатком времени совершенно оставить без рассмотрения. Это вовсе не значит, что они меньше нуждаются в критике, чем те части проекта, которым посвящена настоящая работа.

К этому надо еще прибавить, что работать над новым проектом нам приходится в условиях, исключающих возможность наведения необходимейших справок. Достаточно сказать, что мы не могли достать даже первого проекта программы и в отношении его, как и в двух-трех других случаях, вынуждены были полагаться на свою память. Само собою разумеется, что все цитаты приведены по оригиналам, после тщательной проверки.

I. Программа международной революции или программа социализма в отдельной стране?

1. Общее построение программы
2. Соединенные Штаты и Европа
3. Лозунг Советских Соединенных Штатов Европы
4. Критерий интернационализма
5. Теоретическая традиция партии
6. Где же «социал-демократический уклон»?
7. Зависимость СССР от мирового хозяйства.
8. Противоречие производительных сил и национальных границ как причина реакционной утопичности теории «социализма в отдельной стране».
9. Вопрос разрешим только на арене мировой революции.
10. Теория социализма в отдельной стране, как источник социал-патриотических блужданий.

II. Стратегия и тактика империалистской эпохи.

1. Полная несостоятельность центральной главы проекта.
2. Основные особенности стратегии в революционную эпоху и роль партии.
3. Третий Конгресс и вопрос о перманентности революционного процесса — по Ленину и по Бухарину.
4. Германские события 1923 г. и уроки Октября.
5. Коренная стратегическая ошибка V Конгресса.
6. «Демократически-пацифистская эра» и фашизм.
7. Ультра-левая политика на правых дрожжах.
8. Период право-центристского сползания.
9. О маневренном характере революционной стратегии.
10. Стратегия гражданской войны.
11. Вопросы партийного режима.
12. Причины поражений оппозиции и перспективы.

III. Итоги и перспективы китайской революции, ее уроки для стран Востока и всего Коминтерна.

1. О природе колониальной буржуазии.
2. Этапы китайской революции.
3. Демократическая диктатура или диктатура пролетариата.
4. Авантюризм, как продукт оппортунизма.
5. Советы и революция.
6. Вопрос о характере будущей китайской революции.
7. О реакционной идее «двухсоставных рабоче-крестьянских партий» для Востока.
8. Надо проверить, что дал Крестинтерн.
Заключение.

I. Программа международной революции или программа социализма в отдельной стране?

Важнейшим вопросом порядка дня VI конгресса является принятие программы. Характер программы может надолго определить и закрепить физиономию Интернационала. Значение программы не столько в том, как она формулирует общие теоретические положения, — здесь дело сводится в конце концов к «кодификации», то есть к сжатому изложению прочно и окончательно завоеванных истин и обобщений, — дело в гораздо большей степени идет о подытожении мирового хозяйственного и политического опыта последнего периода, в особенности же революционной борьбы последних пяти лет, столь богатых событиями и ошибками. От того, как эти события, ошибки и разногласия поняты и оценены в программе, зависит, в буквальном смысле слова, судьба Коммунистического Интернационала на ближайший ряд лет.

1. Общее построение программы.

В нашу эпоху, которая есть эпоха империализма, то есть мирового хозяйства и мировой политики, руководимых финансовым капиталом, ни одна национальная коммунистическая партия не может строить свою программу, исходя только или преимущественно из условий и тенденций национального развития. Это относится целиком и к партии, владеющей властью в пределах СССР. Час крушения национальных программ окончательно пробил 4 августа 1914 г. Революционная партия пролетариата может опираться только на интернациональную программу, отвечающую характеру нынешней эпохи, как эпохи завершения и крушения капитализма. Интернациональная коммунистическая программа ни в каком случае не есть сумма национальных программ или сводка воедино их общих черт. Интернациональная программа исходит непосредственно из анализа условий и тенденций мирового хозяйства и мировой политической системы как целого, со всеми его связями и противоречиями, то есть антагонистической взаимозависимостью его частей. В нынешнюю эпоху в неизмеримо большей степени, чем в прошлую, национальная ориентировка пролетариата должна вытекать, только и может вытекать из мировой ориентировки, а не наоборот. В этом состоит основное и исходное различие коммунистического интернационализма от всех разновидностей национал-социализма.

Исходя из этих соображений, мы писали в январе этого года:

«Надо приступить к выработке программы Коминтерна (программа Бухарина есть плохая программа национальной секции Коминтерна, а не программа мировой коммунистической партии)».

См. «Правду» от 15 января 1928 г.

На этих соображениях мы не переставали настаивать с 1923—1924 гг., когда во весь свой рост встала проблема Соединенных Штатов Америки, как проблема мировой и, в самом непосредственном смысле, европейской политики.

Рекомендуя новый проект, «Правда» писала, что коммунистическая программа

«коренным образом отличается от программы международной социал-демократии, не только существом своих центральных положений, но и характерным интернационализмом своего построения» («Правда», 29 мая 1928 г.).

В этой, несколько неопределенной формулировке выражена, очевидно, та же мысль, которая изложена нами выше и которая раньше упорно отвергалась. Можно только приветствовать разрыв с первым проектом программы, представленным Бухариным и не вызвавшим по существу даже серьезного обмена мнений, для которых проект и не давал достаточных поводов. Если первый проект давал голое, схематическое изображение развития отдельной отвлеченной страны к социализму, то новый проект пытается — к сожалению, как увидим, непоследовательно и неуспешно — исходить из мирового хозяйства как целого для определения судьбы его отдельных частей.

Связывая страны и континенты, стоящие на разных ступенях развития, системой зависимостей и противоречий, сближая уровни их развития и тут же раздвигая их, непримиримо противопоставляя страны друг другу, мировое хозяйство стало могущественной реальностью, господствующей над хозяйством отдельных стран и континентов. Этот основной факт только и придает высшую реальность самой идее мировой коммунистической партии. Доводя мировое хозяйство как целое до наивысшего развития, какое вообще достижимо на основах частной собственности, империализм, как совершенно правильно выражается проект в своем введении,

«обостряет до исключительного напряжения противоречие между ростом производительных сил мирового хозяйства и национально-государственными перегородками».

Без уразумения смысла этого положения, впервые со всей ясностью раскрывшегося перед человечеством в последней империалистской войне, нельзя шага ступить в больших вопросах мировой политики и революционной борьбы.

Оставалось бы только приветствовать радикальное перемещение самой оси программы в новом проекте, если бы вследствие стремления примирить эту единственно правильную позицию с тенденциями прямо противоположного характера проект не стал ареной жесточайших противоречий, совершенно подрывающих принципиальное значение новой принципиальной установки.

2. Соединенные Штаты и Европа

Для характеристики первого, к счастью оставленного, проекта достаточно сказать, что в нем, насколько помним, не упоминалось самое имя Северо-Американских Соединенных Штатов. Коренные проблемы империалистской эпохи, которые в силу самого характера эпохи необходимо брать не только в их абстрактно-теоретическом, но и в их материально-историческом разрезе, в первом проекте растворялись в бескровной схеме капиталистической страны «вообще». Новый проект — и в этом, конечно, серьезный шаг вперед — говорит уже о «перемещении экономического центра мира в Соединенные Штаты Америки»; о «превращении Республики доллара в мирового эксплуататора»; о том, что «Соединенные Штаты уже отвоевали себе мировую гегемонию», и, наконец, о том, что соперничество (в проекте неудачно сказано «конфликт») между Соединенными Штатами и европейским капитализмом, в первую очередь капитализмом Великобритании, «становится осью мировых конфликтов». Сейчас стало уже совершенно очевидным, что программа, которая не заключала бы в себе ясного и точного обозначения этих основных фактов и факторов мировой обстановки, не имела бы ничего общего с программой партии международной революции.

К сожалению, указанные только что основные факты и тенденции мирового развития новейшей эпохи только названы по имени, как бы вклинены в текст проекта, в порядке теоретической отписки, без внутренней связи со всем ее построением и без перспективных и стратегических выводов.

Совершенно осталась без оценки новая роль Америки в Европе со времени капитуляции германской компартии и поражения германского пролетариата в 1923 г. Совершенно не выяснено, что полоса «стабилизации», «нормализации» и «пацификации» Европы, в том числе «возрождения социал-демократии», развернулась в тесной материальной и идейной зависимости от первых шагов американской интервенции в европейские дела.

Не выяснено, в дополнение к этому, что неизбежное дальнейшее развитие американской экспансии, зажим рынков европейского капитала, в том числе и в самой Европе, несет с собою величайшие военные, экономические и революционные потрясения, перед которыми померкнут все, бывшие до сих пор.

Не выяснено далее, что неизбежный дальнейший напор Соединенных Штатов будет сдвигать капиталистическую Европу на все более ограниченный паек в мировом хозяйстве, что, конечно, означает не какое-либо смягчение, а, наоборот, чудовищное обострение междугосударственных отношений в Европе, с бешеными припадками военных конфликтов, ибо государства, как классы, еще более неистово борются за тощий паек, да еще убывающий, чем за обильный и возрастающий.

В проекте не выяснено, что внутренний хаос государственных антагонизмов Европы делает для нее безнадежным сколько-нибудь серьезное и успешное сопротивление все более централизующейся Северо-Американской Республике и что преодоление европейского хаоса, в виде Советских Соединенных Штатов Европы, является одной из первых задач пролетарской революции, которая — не в последней степени именно вследствие государственной чересполосицы — в Европе несравненно ближе, чем в Америке, и которой поэтому, вероятнее всего, придется защищаться от североамериканской буржуазии.

Совершенно не указано, с другой стороны, — а это не менее важная сторона той же мировой проблемы, — что именно мировое могущество Соединенных Штатов и вырастающая отсюда их неудержимая экспансия вынуждают их включать в фундамент своего здания пороховые погреба всего мира, все антагонизмы Запада и Востока, классовую борьбу старой Европы, восстания колониальных масс, все войны и все революции. Это, с одной стороны, превращает капитализм Северной Америки в основную контрреволюционную силу новой эпохи, все более заинтересовывающуюся в сохранении «порядка» в каждом углу земного шара, а с другой стороны, подготовляет гигантский революционный взрыв этой уже господствующей и все еще растущей мировой империалистской силы. Логика мировых связей говорит за то, что этот взрыв не сможет отстать на слишком уж большой срок от пролетарской революции в Европе.

Выяснение диалектики взаимоотношений Америки и Европы навлекло на нас за последние годы самые разнообразные обвинения: и в пацифистском отрицании европейских противоречий, и в принятии каутскианской теории ультраимпериализма, и во многом другом. Останавливаться здесь на этих «обвинениях», вытекающих в лучшем случае из полной неосведомленности о действительных процессах, как и о нашем к ним отношении, нет основания. Но нельзя не отметить все же, что трудно потратить больше усилий на запутывание и заострение важнейшего мирового вопроса, чем потрачено было, — между прочим, и авторами проекта программы — в мелочной борьбе с нашей постановкой вопроса. Ход развития поддержал ее, однако, целиком.

В руководящей коммунистической печати делались за самый последний период усилия ослабить значение американской гегемонии — на бумаге — ссылками на приближающийся торговопромышленный кризис Соединенных Штатов. Мы не можем здесь входить в рассмотрение специального вопроса о сроках американского кризиса и о возможной его глубине. Это не программный, а конъюнктурный вопрос. Для нас, разумеется, совершенно несомненна неизбежность кризиса и — в соответствии с нынешним мировым размахом американского капитализма — отнюдь не исключена большая глубина и острота уже и ближайшего кризиса. Но попытка выводить отсюда уменьшение или ослабление североамериканской гегемонии ни с чем не сообразна и может повести только к грубейшим ошибкам стратегического порядка. Как раз наоборот. В кризисную эпоху гегемония Соединенных Штатов скажется полнее, открытее, резче, беспощаднее, чем в период подъема. Свои затруднения и недомогания Соединенные Штаты будут изживать и преодолевать прежде всего за счет Европы — будет ли это происходить в Азии, в Канаде, в Южной Америке, Австралии или в самой же Европе; будет ли это «мирным» или военным путем.

Нужно ясно понять, что если первый период американской интервенции имел для Европы стабилизационные и пацификационные последствия, которые в значительной степени живы еще и сейчас, и могут эпизодически даже возрождаться и усиливаться (особенно при новых поражениях пролетариата), то общая линия американской политики, особенно при затруднениях и кризисах ее хозяйства, несет Европе, как и всему миру, величайшие потрясения.

Отсюда следует тот немаловажный вывод, что недостатка в революционных ситуациях не будет в ближайшее десятилетие, как не было и в истекшем. Тем важнее правильно понимать основные пружины развития, чтобы действие их не застигало нас врасплох. Если в истекшее десятилетие главным источником революционных ситуаций были непосредственные последствия империалистской войны, то в новое, послевоенное десятилетие важнейшим источником революционных потрясений будут взаимоотношения Европы и Америки. Большой кризис в Соединенных Штатах будет новым набатным звоном грядущих войн и революций. Повторяем: недостатка в революционных ситуациях не будет. Весь вопрос — в международной партии пролетариата, в зрелости и боеспособности Коминтерна, в правильности его стратегической установки и его тактических методов.

Вот этот ход мыслей совершенно не нашел своего выражения в проекте программы Коминтерна. Указание на такой немаловажный, казалось бы, факт, как «перемещение экономического центра мира в Соединенные Штаты», остается брошенным вскользь газетным замечанием, не больше. Ссылаться в оправдание этого на недостаток места, разумеется, совершенно невозможно, ибо какие же вопросы и должны найти себе место в программе, как не основные? К тому же надо отметить, что в программе отводится слишком много места второстепенным и третьестепенным вопросам, не говоря уже об ее общем литературном разводнении и о многочисленных повторениях, за счет которых программа могла бы быть сокращена по крайней мере на треть.

3. Лозунг Советских Соединенных Штатов Европы

Устранение из нового проекта программы лозунга Советских Соединенных Штатов Европы, уже принятого Коминтерном после довольно длительной внутренней борьбы в 1923 г., ничем не может быть оправдано. Или, может быть, как раз в этом вопросе авторы хотят «вернуться» к позиции Ленина в 1915 г.? Но для этого нужно правильно понять ее.

В отношении лозунга Соединенных Штатов Европы Ленин, как известно, в первый период войны колебался. Сперва этот лозунг был включен в тезисы «Социал-демократа» (тогдашний центральный орган партии), затем Ленин отказался от него. Уже это одно показывает, что дело шло не о принципиальной неприемлемости лозунга вообще, а о чисто тактической его оценке, о взвешивании его плюсов и минусов с точки зрения данного этапа. Незачем говорить, что Ленин отвергал осуществимость Соединенных Штатов капиталистической Европы. Так же смотрел на дело и я, когда выдвигал лозунг Соединенных Штатов исключительно, как перспективную государственную форму пролетарской диктатуры в Европе.

«Сколько-нибудь полное экономическое объединение Европы сверху, — писал я, — путем соглашения капиталистических правительств, является утопией. Тут дело не может идти дальше частичных компромиссов и полумер. Тем самым экономическое объединение Европы, сулящее огромные выгоды производителю и потребителю, всему вообще культурному развитию, становится революционной задачей европейского пролетариата в его борьбе с империалистическим протекционизмом и его орудием — милитаризмом». (Троцкий, «Программа мира», т. III, ч. I, стр. 85).

И далее:

«Европейские Соединенные Штаты прежде всего представляют собою форму — единственно мыслимую форму — диктатуры европейского пролетариата». (Там же, стр. 92).

Но и в такой постановке Ленин видел в тот период известные опасности. При отсутствии опыта пролетарской диктатуры в отдельной стране, при отсутствии теоретической ясности в этом вопросе даже и в левом крыле тогдашней социал-демократии лозунг Соединенных Штатов Европы мог породить представление, будто пролетарская революция должна одновременно начаться по крайней мере на всем континенте Европы. Против этой именно опасности Ленин предостерегал. Но по этому вопросу у меня не было и тени разногласия с Лениным. Я тогда же писал, что

«ни одна страна не должна «дожидаться» других в своей борьбе, это элементарная мысль, которую полезно и необходимо повторять, дабы идея параллельного интернационального действия не подменялась идеей выжидательного интернационального бездействия. Не дожидаясь других, мы начинаем и продолжаем борьбу на национальной почве в полной уверенности, что наша инициатива даст толчок борьбе в других странах» (Троцкий, «1917», т. III, ч. I, стр. 90).

Далее следуют те самые мои слова, которые цитировались Сталиным на VII пленуме Исполкома как наиболее злостное выражение «троцкизма», то есть «неверия» во внутренние силы революции и надежды на помощь извне.

«А если бы этого (развития революции в других странах. —Л. Т.) не произошло, то безнадежно думать — так свидетельствуют и опыт истории и теоретические соображения, — что, например, революционная Россия могла бы устоять перед лицом консервативной Европы или социалистическая Германия могла бы остаться изолированной в капиталистическом мире». (Там же).

На этой и двух-трех подобных цитатах основано осуждение VII пленумом «троцкизма», будто бы занимающего в этом «основном вопросе» позицию, «не имеющую ничего общего с ленинизмом». Остановимся поэтому на минуту, чтобы послушать самого Ленина.

7 марта 1918 г. он говорит по поводу Брестского мира:

«Это урок, потому что абсолютная истина, что без немецкой революции мы погибнем» (т. XV, стр. 132, русского издания).

Через неделю:

«Всемирный империализм и рядом с ним победное шествие социальной революции ужиться вместе не могут» (т. XV, стр. 175).

Еще через несколько недель, 23 апреля, Ленин говорит:

«Наша отсталость двинула нас вперед, и мы погибнем, если не сумеем удержаться до тех пор, пока мы не встретим мощную поддержку со стороны восстающих рабочих других стран» (т. XV, стр. 187; подчеркнуто нами).

Но, может быть, это говорилось под особым влиянием брест-литовского кризиса? Нет, в марте 1919 г. Ленин снова повторяет:

«Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской Республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов либо одно, либо другое победит» (т. XVI, стр. 102).

Еще через год, 7 апреля 1920 г., Ленин напоминает:

«Капитал, если взять его в международном масштабе, и сейчас остается не только в военном, но и экономическом смысле сильнее, чем советская власть. Из этого основного положения надо исходить и никогда его не забывать» (т. XVII, стр. 102).

27 ноября 1920 г. Ленин говорил в связи с вопросом о концессиях:

«Мы сейчас перешли от войны к миру, но мы не забыли, что вернется опять война. Пока остались капитализм и социализм, мы мирно жить не можем: либо тот, либо другой в конце концов победят; либо по Советской Республике будут петь панихиды, либо по мировому капитализму. Это — отсрочка в войне» (т. XVII, стр. 398).

Но, может быть, дальнейшее существование Советской Республики побудило Ленина «признать свою ошибку», отказаться от «неверия во внутренние силы» Октябрьской революции? На III конгрессе Коминтерна, то есть уже в июле 1921 г., Ленин учил:

«Получилось хотя и крайне непрочное, крайне неустойчивое, но все же такое равновесие, что Социалистическая Республика может существовать — конечно, недолгое время — в капиталистическом окружении». («Тезисы о тактике РКП»).

Более того, 5 июля 1921 г. на заседании конгресса Ленин прямо заявил:

«Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции невозможна. Еще до революции, а также и после нее мы думали: сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро наступит революция в отсталых странах, в капиталистически более развитых, или в противном случае мы должны погибнуть. Несмотря на это сознание, мы делали все, чтобы при всех обстоятельствах и во что бы то ни стало сохранить советскую систему, так как знали, что мы работаем не только для себя, но и для международной революции» (т. XVIII, ч. 1, стр. 321).

Как бесконечно далеки эти превосходные в своей простоте слова, насквозь проникнутые духом интернационализма, от нынешних самодовольно-эпигонских измышлений!

Во всяком случае мы имеем право спросить: чем все эти ленинские заявления отличаются от высказанного мною в 1915 г. убеждения, что будущая революционная Россия или будущая социалистическая Германия не сможет устоять «изолированной в капиталистическом мире»? Сроки складываются иначе, чем намечалось в предвидении — не только у меня, но и у Ленина; но основная мысль сохраняет всю свою силу и теперь, может быть, в данный момент более, чем когда-нибудь. Вместо того чтобы осуждать ее, как сделал VII пленум ИККИ на основании некомпетентного и недобросовестного доклада, ее необходимо ввести в программу Коммунистического Интернационала.

В защиту лозунга Соединенных Советских Штатов Европы мы указывали в 1915 г. на то, что закон неравномерного развития сам по себе не является аргументом против этого лозунга, ибо неравномерность исторического развития по отношению кразным государствам и континентам сама по себе неравномерна: страны Европы развиваются неравномерно друг по отношению кдругу; тем не менее можно с абсолютной исторической уверенностью сказать, что ни одной из них не суждено, по крайней мере, в обозримую историческую эпоху забежать настолько вперед по отношению к другим странам, как Америка забежала по отношению к Европе. Для Америки один масштаб неравномерности, для Европы — другой. Географические и исторические условия предопределили между странами Европы такую тесную органическую связь, что выскочить из нее они никак не могут. Нынешние буржуазные правительства Европы похожи на убийц, прикованных к одной тачке. Революция в Европе, как уже сказано, будет иметь в последнем счете решающее значение, также и для Америки. Но непосредственно, в ближайшем историческом счете, революция в Германии будет иметь неизмеримо большее значение для Франции, чем для Северо-Американских Соединенных Штатов. Из этого исторически созданного соотношения и вытекает политическая жизненность лозунга европейской советской федерации. Мы говорим об относительной жизненности, ибо само собою разумеется, что эта федерация через великий мост Советского Союза распространится на Азию и войдет затем в объединение мировых социалистических республик. Но это будет уже вторая эпоха, или дальнейшая большая глава империалистской эпохи, и, когда мы подойдем к ней плотнее, мы найдем для ее потребностей соответственные формулы.

Что разногласие с Лениным в 1915 г. по вопросу о Соединенных Штатах Европы имело узко-тактический и, по самому существу своему, временный характер, это без труда можно бы доказать дополнительными цитатами, но это лучше всего доказывается дальнейшим ходом вещей: в 1923 г. Коминтерн официально усыновил спорный лозунг. Если бы в 1915 г. неприемлемость лозунга Соединенных Штатов Европы диктовалась какими-либо принципиальными причинами, как пытаются теперь это изобразить авторы проекта программы, то Коминтерн не мог бы усвоить себе этот лозунг восемь лет спустя: за этот период закон неравномерного развития, надо думать, не утратил своего действия.

Вся очерченная выше постановка вопроса исходит из динамики революционного процесса, взятого в целом. Международная революция рассматривается как внутренне связанный процесс, которого нельзя предусмотреть во всей его конкретности и, так сказать, очередности, но общие исторические очертания которого вполне ясны. Без понимания их совершенно невозможно получить правильную политическую ориентировку.

Дело, однако, радикально меняется, если исходить из идеи социалистического развития, протекающего и даже завершающегося в отдельной стране. Мы имеем теперь «теорию», которая учит, что построение полного социализма возможно в одной стране и что взаимоотношения этой страны с капиталистическим миром могут быть построены на «нейтрализации» мировой буржуазии (Сталин). При такой, по существу национально-реформистской, а не революционно-международной, точке зрения надобность в лозунге Соединенных Штатов Европы отпадает или по крайней мере ослабляется. Но именно потому, с нашей точки зрения, важен и жизненно необходим этот лозунг, что он заключает в себе осуждение идеи изолированного социалистического развития. Для пролетариата каждой европейской страны еще в большей степени, чем для СССР, — разница, однако, здесь только в степени — самой кровной необходимостью будет перенесение революции в соседние страны, поддержка восстания там вооруженною рукою — не из соображений отвлеченной международной солидарности, которая сама по себе не способна двигать классами, а из того жизненного соображения, которое сотни раз формулировал Ленин: без своевременной помощи международной революции нам не устоять. Лозунг Советских Соединенных Штатов отвечает этой динамике пролетарской революции, не возникающей единовременно во всех странах, но переходящей из страны в страну и требующей теснейшей связи их друг с другом, прежде всего на территории Европы, как в целях обороны от могущественных внешних врагов, так и в целях хозяйственного строительства.

Можно, правда, попытаться возразить, что после периода рурского кризиса, который и был последним толчком к усвоению этого лозунга, последний не играл крупной роли в агитации европейских коммунистических партий и, так сказать, не привился. Но это целиком относится и к лозунгам рабочего правительства, Советов и прочее, то есть ко всем непосредственно предреволюционным лозунгам. Объясняется это тем, что с конца 1923 г., вопреки неправильной политической оценке V конгресса, революционное движение на европейском континенте шло на убыль. Но именно поэтому было бы пагубно строить программу или отдельные ее части под впечатлением только этого периода. Не случайно лозунг Соединенных Советских Штатов Европы был принят, несмотря на все предубеждения, именно в 1923 г., когда ожидался взрыв революции в Германии и когда вопросы государственных взаимоотношений в Европе приобрели особую жгучесть. Всякое новое обострение внутриевропейского, а тем более мирового кризиса, достаточно глубокое для того, чтобы поднять основные проблемы политики, непременно создаст восприимчивость к лозунгу Советских Штатов Европы. В корне неправильно поэтому, не отклоняя этого лозунга, в то же время умалчивать о нем в программе, то есть как бы держать его где-то в резерве, «на всякий случай». В принципиальных вопросах политика резервов не годится.

4. Критерий интернационализма

Проект делает, как мы уже знаем, заслуживающую всяческого признания попытку исходить в своем построении из мирового хозяйства и его внутренних тенденций. «Правда» совершенно права, что в этом наше основное принципиальное отличие от национально-патриотической социал-демократии. Только исходя из мирового хозяйства, господствующего над своими частями, можно построить программу международной партии пролетариата. Но как раз в оценке основных тенденций мирового развития проект не только обнаруживает обесценивающую его неполноту, на что указано выше, но и впадает в грубые односторонности, ведущие к тяжким ошибкам.

Проект многократно и не всегда уместно ссылается на закон неравномерного развития капитализма, как на основной и чуть ли не всеопределяющий закон его. Ряд ошибок проекта, и в том числе одна капитальнейшая, теоретически опираются на одностороннее и ошибочное, не Марксово, не ленинское, понимание закона неравномерного развития.

В первой главе проект гласит:

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Эта неравномерность еще более усиливается и обостряется в эпоху империализма».

Это правильно. Эта формулировка осуждает, в частности, недавнюю сталинскую постановку вопроса, согласно которой закон неравномерности развития был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу, и впервые открыт Лениным. 15 сентября 1925 г. Сталин писал, что Троцкий не имеет никакого основания ссылаться на Энгельса, писавшего в такое время, «когда о законе неравномерного развития капиталистических стран не могло быть и речи (!!)». Сколь ни невероятны эти слова, тем не менее Сталин, один из авторов проекта, повторял их не раз. Текст проекта, как мы видели, делает в этом отношении шаг вперед. Если, однако, оставить в стороне исправление элементарной ошибки, то сказанное в проекте о законе неравномерного развития по существу представляется односторонним и недостаточным.

Правильнее было бы, прежде всего, сказать, что вся история человечества проходит под знаком неравномерного развития. Капитализм застигает уже разные части человечества на разных ступенях развития, с глубокими внутренними противоречиями в каждой из них. Крайнее разнообразие достигнутых уровней и чрезвычайная неравномерность в темпах развития разных частей человечества в разные периоды представляют собою исходную позицию капитализма. Этот последний лишь постепенно овладевает этой унаследованной неравномерностью, преломляет и видоизменяет ее своими методами и на своих путях. В отличие от предшествовавших ему хозяйственных систем, капитализму свойственно постоянное стремление к экономической экспансии, к проникновению в новые области, к преодолению хозяйственных различий, к превращению замкнутых провинциальных и национальных хозяйств в систему сообщающихся сосудов, тем самым к сближению, к уравнению хозяйственно-культурных уровней наиболее передовых и наиболее отсталых стран. Без этого основного процесса немыслима была бы относительная нивелировка сперва Европы с Англией, затем Америки с Европой, индустриализация колоний, уменьшающая расстояние между Индией и Великобританией, — со всеми вытекающими из перечисленных процессов последствиями, на которые опирается не только программа Коммунистического Интернационала, но и самое его существование.

Экономически сближая страны и нивелируя уровни их развития, капитализм действует, однако, своими, то есть анархическими, методами, которые постоянно подрывают им же производимую работу, противопоставляя одну страну и одну отрасль промышленности другой, и развитием одних частей мирового хозяйства тормозя и отбрасывая назад развитие других его частей. Только сочетание этих двух основных тенденций, одинаково вытекающих из природы капитализма, объясняет нам живую ткань исторического процесса.

Империализм благодаря всеобщности, всюдупроникаемости, подвижности, парообразности финансового капитала, как движущей силы империализма, увеличивает обе эти тенденции. Империализм еще несравненно быстрее и глубже связывает отдельные национальные и континентальные сосуды воедино, ставя их в самую тесную и жизненную зависимость друг от друга и сближая их хозяйственные методы, общественные формы и уровни развития. В то же время он достигает этой своей «цели» такими антагонистическими методами, такими львиными прыжками, такими налетами на отсталые страны и области, что осуществляемые им объединение и нивелировка мирового хозяйства нарушаются им же более бурно и конвульсивно, чем в предшествующие эпохи. Только это диалектическое, а не голое механическое понимание закона неравномерного развития может позволить избежать той коренной ошибки, которой не избегнул проект программы, предлагаемой VI конгрессу.

Непосредственно после приведенной нами выше односторонней характеристики закона неравномерного развития проект программы говорит:

«Отсюда следует, что международная революция пролетариата не может быть рассматриваема как единовременный и повсеместный однократный акт. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих и даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране».

Что международная революция пролетариата не может быть единовременным актом, об этом, разумеется, вообще не может быть между взрослыми людьми спора, особенно после опыта Октябрьской революции, которую пролетариат отсталой страны совершил под давлением исторической необходимости, отнюдь не дожидаясь, пока пролетариат передовых стран «выровняет фронт». В этих пределах привлечение закона неравномерного развития совершенно правильно и вполне на месте. Но совсем иначе обстоит дело со второй половиной вывода, именно с голословным утверждением, что возможна победа социализма «в одной, отдельно взятой, капиталистической стране». В доказательство проект программы просто говорит: «отсюда следует», то есть следует будто бы из закона неравномерного развития. Совершенно не следует. «Отсюда следует» прямо противоположное. Если бы исторический процесс состоял в том, что отдельные страны развиваются не только неравномерно, но и независимо друг от друга, изолированно друг от друга, тогда из закона неравномерного развития несомненно вытекала бы возможность построения социализма в одной, отдельно взятой, капиталистической стране: сперва в наиболее передовой, затем, по мере созревания, в более отсталых. Таково и было обычное, так сказать, среднее представление о переходе к социализму в рядах довоенной социалдемократии. Именно это представление явилось теоретическим освящением социал-патриотизма. Проект, конечно, не стоит на этой точке зрения. Но он скатывается к ней.

Теоретическая ошибка проекта состоит в том, что он пытается из закона неравномерного развития извлечь то, чего в этом законе не заключается и не может заключаться. Неравномерность, или скачкообразность, развития отдельных стран постоянно нарушает, но ни в каком случае не устраняет возрастающей экономической связи и взаимозависимости этих стран, которые на другой день после четырехлетней адской бойни вынуждены обмениваться углем, хлебом, нефтью, порохом и подтяжками. В этом основном пункте проект изображает дело так, будто историческое развитие состоит из одних скачков, экономическая же почва, из которой эти скачки вырастают и на которой они совершаются, совершенно уходит из поля зрения авторов проекта или насильственно ими устраняется. Делается это для того, чтобы защитить незащитимую теорию социализма в отдельной стране.

Нетрудно после сказанного понять, что единственно правильная постановка вопроса должна была бы гласить: уже в доимпериалистическую эпоху Маркс и Энгельс пришли к выводу, что, с одной стороны, неравномерность, то есть скачкообразность, исторического развития растягивает пролетарскую революцию на целую эпоху, в течение которой нации будут вступать в революционный поток одна после другой; но что, с другой стороны, органическая взаимозависимость отдельных стран, развившаяся в международное разделение труда, исключает построение социализма в отдельной стране. Тем более, значит, теперь, в новую эпоху, когда империализм развил, углубил и обострил обе эти антагонистические тенденции, Марксово учение, гласящее, что начать социалистическую революцию можно только на национальной почве, построить же социалистическое общество в национальных рамках нельзя, верно вдвойне и втройне. Ленин и в этом вопросе только развивал и конкретизировал Марксову постановку и Марксово решение.

Наша партийная программа целиком исходит из международной обусловленности Октябрьской революции и социалистического строительства. Чтобы доказать это, надо было бы просто переписать всю теоретическую часть нашей программы. Здесь укажем только, что, когда на VIII съезде партии покойный Подбельский заподозрил некоторые формулировки программы в том, что они относятся только к революции в России, Ленин ему ответил в своем заключительном слове по вопросу о партийной программе (19 марта 1919 г.):

«Подбельский нападал на то, что в одном из параграфов говорится о предстоящей социальной революции… Такой довод явно несостоятелен, ибо у нас в программе речь идет о социальной революции в мировом масштабе» (т. XVI, стр. 131).

Не лишним будет здесь же отметить, что партию нашу Ленин около того же времени предлагал назвать не РКП — Российская Коммунистическая партия, а КП — Коммунистическая партия, чтобы еще резче подчеркнуть, что это партия международной революции. Ленин получил за это предложение в ЦК только мой голос. Вопроса он, однако, на съезд не переносил, ввиду организации III Интернационала. При такой позиции не могло тогда возникать и мысли о социализме в отдельной стране. Только поэтому программа партии не осуждает эту «теорию», а просто исключает ее.

Но в программе Комсомола, принятой через два года, пришлось уже для воспитания молодняка в духе интернационализма прямо предостеречь против доморощенных иллюзий и национальной ограниченности в вопросе о пролетарской революции. Об этом, однако, еще речь впереди.

Совсем иначе дело обстоит с новым проектом программы Коминтерна. В соответствии с ревизионистской эволюцией его авторов после 1924 г., проект, как видим, становится на прямо противоположный путь. Между тем решение вопроса о социализме в отдельной стране в ту или иную сторону определяет собою значение всего проекта, как марксистского или ревизионистского документа.

Разумеется, проект программы тщательно, настойчиво, многократно выдвигает, подчеркивает, разъясняет отличия коммунистической постановки вопросов от реформистской. Но этими заверениями вопрос не решается. Мы имеем примерно такое положение, когда на корабле, снабженном и даже увешанном многочисленными марксистскими механизмами и приборами, главный парус поставлен так, что специально открывает его всем ревизионистским и реформистским ветрам. Кто из опыта последних трех десятков лет, особенно из поразительного опыта Китая за последние годы, научился понимать могучую диалектическую взаимозависимость между борьбой классов и программными документами партий, тот поймет нас, когда мы скажем, что новый ревизионистский парус может обратить в ничто все предохранительные и спасательные приборы марксизма и ленинизма. Вот почему мы вынуждены остановиться подробнее на этом коренном вопросе, который надолго определит развитие и судьбу Коммунистического Интернационала.

5. Теоретическая традиция партии

Проект программы в приведенной выше цитате явно преднамеренно употребляет выражение «победа социализма в отдельной стране», чтобы достигнуть внешнего, чисто словесного отождествления своего текста с ленинской статьей 1915 г., которою так жестоко, чтобы не сказать преступно, злоупотребляли во время дискуссий по вопросу о построении социалистического общества в отдельной стране. К этому же приему прибегает проект и в другом случае, «намекая» на слова Ленина как на свое подкрепление. Такова научная «методология» проекта.

Из богатейшей литературы марксизма, из сокровищницы ленинских работ, в прямой обход всего, что Ленин писал и говорил, всего, что он делал, в обход партийной программы и программы Комсомола, в обход высказываний всех, без исключения, руководящих работников партии в эпоху Октябрьской революции, когда вопрос стоял ребром, — да каким ребром, — в обход того, что говорили сами авторы проекта программы, Сталин и Бухарин, до 1924 г. включительно, — в защиту теории национального социализма, порожденной надобностями борьбы с так называемым «троцкизмом» в конце 1924 г. или в начале 1925 г., приводятся всего-навсего две цитаты из Ленина, одна — из статьи о Соединенных Штатах Европы 1915 г., другая — 1923 г., из его незаконченной посмертной работы о кооперации. Все же, что противоречит этим двум цитатам из нескольких строк, — весь марксизм, весь ленинизм — просто отодвигается в сторону. А две искусственно выдернутые и с грубейшими эпигонскими ошибками истолкованные цитаты полагаются в основу новой, чисто ревизионистской теории, необозримой по своим политическим последствиям. Мы присутствуем при том, как методами схоластики и софистики пытаются марксистскому стволу привить совершенно чужеродную ветвь, которая если привьется, то неизбежно отравит и заглушит все дерево.

На VII пленуме ИККИ Сталин заявил (не в первый уже раз):

«Вопрос о строительстве социалистического хозяйства в одной стране впервые был выдвинут в партии Лениным еще в 1915 г.». (Стенографический отчет, стр. 14; подчеркнуто нами).

Таким образом, здесь признается, что до 1915 г. о социализме в одной стране речи не было. Значит, на всю предшествующую традицию марксизма и партии в вопросе о международном характере пролетарской революции Сталин и Бухарин не посягают. Запишем это.

Что же, однако, заявил Ленин «впервые» в 1915 г., вразрез с тем, что Маркс, Энгельс и сам Ленин говорили до этого года?

В 1915 г. Ленин писал:

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств». Т. XIII, стр. 133, «Социал-демократ», 23 августа 1915 г.; подчеркнуто нами.

Что здесь имеет в виду Ленин? Только то, что победа социализма, в смысле установления диктатуры пролетариата, возможна первоначально в отдельной стране, которая тем самым окажется противостоящей капиталистическому миру. Пролетарскому государству, чтоб отражать нападения и самому перейти в революционное наступление, придется предварительно «организовать у себя социалистическое производство», то есть самому повести работу на заводах, отнятых у капиталистов. Только и всего. Такая «победа социализма» была, как известно, впервые одержана в России, и первому рабочему государству, чтоб отражать мировую интервенцию, пришлось первым делом «организовать у себя социалистическое производство», или тресты «последовательно-социалистического типа». Под победой социализма в отдельной стране Ленин понимал, следовательно, не фантасмагорию самодовлеющего социалистического общества, да еще в отсталой стране, а нечто гораздо более реалистическое, именно то, что создала у нас Октябрьская революция уже в первый период своего существования.

Может быть, это нуждается еще в доказательствах? Их столько, что затруднение только в выборе.

В тезисах о войне и мире (7 января 1918 г.) Ленин говорил о

«необходимости для успеха социализма в России известного промежутка времени, не менее нескольких месяцев» (т. XV, стр. 64).

В начале того же 1918 года в направленной против Бухарина статье «О левом ребячестве и мелкобуржуазности» Ленин писал:

«Если бы примерно через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм» (т. XV, стр. 263; подчеркнуто нами).

Как мог Ленин давать такой короткий срок для «окончательного упрочения социализма»? Какое материально-производственное и общественное содержание вкладывал он в эти слова?

Вопрос этот сразу осветится по иному, если напомнить, что 29 апреля того же 1918 года Ленин говорил в докладе ВЦИКу:

«Едва ли и ближайшее будущее поколение, более развитое, сделает полный переход к социализму» (т. XV, стр. 240).

А 3 декабря 1919 г., на съезде коммун и артелей, Ленин выразился еще жестче:

«Мы знаем, что сейчас вводить социалистический порядок мы не можем, дай бог, чтобы при наших детях, а может быть, и внуках он был установлен у нас» (т. XVI, стр. 398).

В каком же из этих двух случаев Ленин был прав: тогда ли, когда намечал «окончательное упрочение социализма» через двенадцать месяцев, или же тогда, когда возлагал установление «социалистического порядка» не на детей, а на внуков наших?

Ленин был прав в обоих случаях, ибо он имел при этом в виду разные, совершенно несоизмеримые этапы социалистического строительства.

Под «окончательным упрочением социализма» в первом случае Ленин понимал не построение социалистического общества в годовой срок или даже в «несколько месяцев», то есть не уничтожение классов, не преодоление противоречий между городом и деревней, а восстановление работы фабрик и заводов в руках пролетарского государства и тем самым обеспечение возможности обмена продуктов между городом и деревней. Самая краткость срока дает здесь безошибочный ключ к пониманию всей перспективы.

Конечно, и для этой элементарнейшей задачи брался в начале 1918 г. слишком короткий срок. К этому-то чисто практическому «просчету» и относится усмешка Ленина на IV конгрессе Коминтерна: «Мы были поглупее, чем сейчас». Но общую перспективу «мы» представляли себе правильно, отнюдь не думая, что можно в двенадцать месяцев воздвигнуть полный «социалистическийпорядок», да еще в отсталой стране. Достижение основной и конечной цели — построение социалистического общества — Ленин возлагал на целых три поколения: на нас самих, на детей и на внуков наших.

Не ясно ли, что в статье 1915 г. Ленин под организацией «социалистического производства» понимает не создание социалистического общества, а задачу неизмеримо более элементарную, нами в СССР уже осуществленную. Иначе пришлось бы прийти к абсурдному выводу, что, по мысли Ленина, пролетарская партия, завоевав власть, «откладывает» революционную войну до третьего поколения.

Так — то есть поистине плачевно — обстоит дело с основным устоем новой теории, с цитатой 1915 г. Наиболее, однако, плачевное состоит в том, что цитата эта никак не относилась Лениным к России. Речь у него шла о Европе в противовес России. Это вытекает не только из содержания цитируемой статьи, посвященной вопросу о Соединенных Штатах Европы, но и из всей тогдашней позиции Ленина. Несколькими месяцами спустя, 20 ноября 1915 г., Ленин специально писал о России:

«Из этого фактического положения вытекает с очевидностью задача пролетариата. Беззаветная смелая революционная борьба против монархии (лозунги конференции января 1912 г., «три кита») — борьба, увлекающая за собой все демократические массы, то есть главным образом крестьянство. А вместе с тем беспощадная борьба с шовинизмом, борьба за социалистическую революцию Европы в союзе с ее пролетариатом… Военный кризис усилил экономические и политические факторы, толкающие ее (мелкую буржуазию.— Л. Т.) — и крестьянство в том числе — влево. В этом объективная основа полной возможности победы демократической революции в России. Что в Западной Европе созрели объективные условия социалистической революции, этого нам нет надобности доказывать здесь; это признавали до войны все влиятельные социалисты во всех передовых странах» (т. XIII, стр. 212—213; подчеркнуто нами).

Таким образом, в 1915 г. Ленин ясно говорит о демократической революции в России и о социалистической революции в Западной Европе; попутно, как о чем-то само собою разумеющемся, он упоминает о том, что в Западной Европе — в отличие от России, в противовес России, — условия социалистической революции «вполне созрели». Но эту цитату — одну из многих, — прямо и непосредственно относящуюся к России, авторы новой теории, они же авторы проекта программы, попросту обходят, как сотни других цитат, как все собрание сочинений Ленина. Зато они, как мы видели, берут другую цитату, которая относится к Западной Европе; приписывают ей смысл, которого она иметь не может и не хочет; относят этот навязанный ей смысл к России, которой цитата не имеет в виду, и на этом «фундаменте» воздвигают свою новую теорию.

Как смотрел Ленин на этот вопрос в непосредственно предоктябрьский период? Уезжая из Швейцарии после февральской революции 1917 г., Ленин обратился к швейцарским рабочим с письмом, в котором разъяснял:

«Россия — крестьянская страна, одна из самых отсталых европейских стран. Непосредственно в ней не может победить тотчас социализм. Но крестьянский характер страны при громадном сохранившемся земельном фонде дворян-помещиков, на основе опыта 1905 г., может придать громадный размах буржуазно-демократической революции в России и сделать из нашей революции пролог всемирной социалистической революции, ступеньку к ней… Русский пролетариат не может одними своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой размах, который создаст наилучшие условия для нее, который в известном смысле начнет ее. Он может облегчить обстановку для вступления в решительные битвы своего главного, самого надежного сотрудника, европейского и американского социалистического пролетариата» (т. XIV, ч. 2, стр. 407—408).

В этих строках все элементы вопроса налицо. Если бы, как нас пытаются уверить, Ленин считал в 1915 г., в период войн и реакций, что пролетариат России может один построить социализм, чтоб затем, после завершения этой работы, объявить войну буржуазным государствам, то как мог Ленин в начале 1917 г., уже после февральской революции, высказываться с такай категоричностью о невозможности для отсталой крестьянской России собственными силами построить социализм? Надо же хоть как-нибудь сводить концы с концами и — скажем прямо — соблюдать уважение к Ленину.

Множить цитаты было бы излишне. Связное изложение взглядов Ленина на экономически и политически обусловленный интернациональный характер социалистической революции потребовало бы самостоятельного исследования, в которое вошло бы много тем, кроме темы о построении самодовлеющего социалистического общества в отдельном государстве, ибо этой темы Ленин не знал.

Мы вынуждены, однако, здесь же остановиться еще на одной статье Ленина, так как проект программы как бы цитирует обиняком посмертную статью Ленина «О кооперации», пользуясь отдельным ее выражением для цели, с которой статья не имеет ничего общего. Мы имеем в виду V главу проекта программы, где говорится, что рабочие советских республик

«обладают необходимыми и достаточными материальными предпосылками в стране… для построения полного социализма» (подчеркнуто нами).

Если бы в статье, продиктованной Лениным во время болезни и опубликованной лишь после его смерти, действительно говорилось о том, что советское государство обладает необходимыми и достаточными материальными, то есть прежде всего производственными, предпосылками для самостоятельного построения полного социализма, оставалось бы только предположить, что либо Ленин обмолвился при диктовке, либо стенограф ошибся при расшифровке. И то и другое во всяком случае вероятнее, чем отказ Ленина в двух беглых строчках от марксизма и от всего учения собственной жизни. К счастью, однако, в таком объяснении нет ни малейшей нужды. Замечательная, хотя и незаконченная, статья «О кооперации», связанная единством мысли с остальными не менее замечательными статьями последнего периода, образующими как бы главы единой недописанной книги о месте Октябрьской революции в цепи революций Запада и Востока, — статья «О кооперации» совсем не говорит того, что ей так легкомысленно приписывают ревизионисты ленинского учения.

Ленин разъясняет в этой статье, что «торгашеская» кооперация может и должна совершенно изменить свою общественную роль в рабочем государстве и при правильной политике может направлять соединение частного крестьянского интереса с общегосударственными на социалистический путь. Эту неоспоримую мысль Ленин обосновывает следующими словами:

«В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т.д. — разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали как торгашескую и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества? Это еще не построение социалистического общества, но это все необходимое и достаточное для этого построения» (т. XVIII, ч. 2, стр. 140).

Уже один текст цитаты, заключающий в себе незаконченную фразу («из одной только кооперации»?), неоспоримо доказывает, что мы имеем перед собою невыправленный черновик, к тому же продиктованный, а не написанный от руки. Тем непростительнее хвататься за отдельные слова текста, вместо того чтобы вдуматься в общий смысл статьи. По счастью, однако, и буква приведенной цитаты, не только дух ее, не дает никакого права на то злоупотребление, к какому прибегают авторы проекта программы. Говоря о «необходимых и достаточных» предпосылках, Ленин строго ограничивает свою тему в этой статье. Он рассматривает в ней лишь вопрос о том, как, какими методами и приемами нам выбраться к социализму из раздробленности и распыленности крестьянского хозяйства, без новых классовых потрясений, при наличии предпосылок советского режима. Статья целиком посвящена общественно-организационным формам перехода от мелкого частнотоварного хозяйства к коллективному, но не материально-производственным условиям такого перехода. Если бы сегодня победил европейский пролетариат и пришел на помощь нам своей техникой, поставленный Лениным вопрос о кооперации, как общественно-организационном методе сочетания частного интереса с общественными, сохранил бы все свое значение. Кооперация указывает путь, каким передовая техника, в том числе электрификация, может реорганизовать и объединить миллионы крестьянских хозяйств при наличии советского режима; но кооперация не заменяет этой новой техники и не создает ее из себя. Ленин не просто говорит о «необходимых и достаточных» предпосылках вообще, он, как мы видели, точно перечисляет их. Это: 1) «власть государства на все крупные средства производства» (фраза не выправлена); 2) «власть государства в руках пролетариата»; 3) «союз этого пролетариата со многими миллионами… крестьян»; 4) «обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству»… И только после перечисления этих чисто политических условий — о материальных тут нет и речи — Ленин делает свой вывод, что «это (то есть все перечисленное) все «необходимое и достаточное» в политической плоскости — не более. Но, прибавляет Ленин поэтому тут же, «это еще не построение социалистического общества». Почему же? Потому что одни политические условия, хотя бы и достаточные, не решают всего вопроса. Остается еще вопрос о культуре. «Только» это, — говорит Ленин, подчеркивая слово «только» и беря его в кавычки, чтобы показать огромное значение не хватающей нам предпосылки. Что культура, в свою очередь, связана с техникой, это Ленин знал не хуже нашего: «чтобы быть культурным — возвращает он ревизионистов на землю, — нужна известная материальная база» (там же, стр. 145). Достаточно сослаться на проблему электрификации, которую Ленин, отметим попутно, специально связывал с вопросом о международной социалистической революции. Борьба за культуру, при наличии «необходимых и достаточных» политических (но не материальных) предпосылок, исчерпывала бы нашу работу, если бы не вопрос о непрерывной и непримиримой экономической, политической, военной, культурной борьбе строящегося на отсталой базе социалистического общества с клонящимся к закату, но могущественным своей техникой мировым капитализмом.

«Я готов сказать, — особо подчеркивает Ленин под конец той же статьи, — что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе» (там же, стр. 144).

Такова подлинная мысль Ленина, если рассматривать статью о кооперации даже изолированно от всех других его работ. Как же назвать после этого — если не назвать фальсификацией — формулу авторов проекта программы, которые, сознательно заимствуя у Ленина слова о наличии у нас «необходимых и достаточных» предпосылок, вставляют от себя основную предпосылку, материальную, тогда как Ленин отчетливо выносит материальную предпосылку за скобки, как такую, которой нам как раз и не хватает и которую нам предстоит еще завоевывать в связи с борьбой «за нашу позицию в международном масштабе», то есть в связи с международной пролетарской революцией. Вот как обстоит дело со вторым и последним устоем теории.

Мы сознательно не берем здесь бесчисленных статей и речей с 1905 по 1923 г., в которых Ленин в самой категорической форме утверждает и повторяет, что без победоносной мировой революции нам грозит гибель; что экономически победить буржуазию в отдельной стране нельзя, тем более в отсталой стране; что задача построения социалистического общества есть по самому существу своему международная задача, из чего Ленин делает выводы, может быть, и «пессимистические» для творцов национально-реакционной утопии, но достаточно оптимистические с точки зрения революционного интернационализма. Мы сосредотачиваемся здесь только на тех цитатах, которые выбраны самими авторами проекта, чтобы создать «необходимые и достаточные» предпосылки для их утопии. И мы видим, что вся их постройка рассыпается под пальцами, стоит только к ней прикоснуться.

Мы считаем все же целесообразным привести тут же хотя бы одно из тех прямых свидетельств Ленина по спорному вопросу, которые не нуждаются в пояснениях и не допускают лжетолкований.

«Мы подчеркивали в целом ряде произведений, во всех наших выступлениях, во всей прессе, что в России дело обстоит не так (как в передовых странах.— Л. Т.), что в России мы имеем меньшинство рабочих в промышленности и громадное большинство мелких земледельцев. Социальная революция в такой стране может иметь окончательный успех лишь при двух условиях: во-первых, при условии поддержки ее своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах. Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения…

«Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах…» (Ленин. Собр. соч., т. XVIII, ч. 1, стр. 137—138; подчеркнуто нами).

Эта цитата, надеемся, достаточно поучительна: во-первых, сам Ленин в ней подчеркивает, что излагаемые им мысли развивались «в целом ряде произведений, во всех наших выступлениях, во всей прессе»; во-вторых, приведенная перспектива была дана Лениным не в 1915 г., за два года до Октября, а в 1921 г., на четвертом году после Октября.

Относительно Ленина вопрос, смеем думать, достаточно ясен. Остается спросить: как же смотрели раньше на интересующий нас основной вопрос сами авторы проекта программы? На этот счет Сталин говорил в ноябре 1926 г.:

«Партия всегда исходила из того, что победа социализма в одной стране есть возможность построения социализма в этой стране, причем эта задача может быть разрешена силами одной страны». «Правда», 12 ноября 1926 г.

Мы уже знаем, что партия из этого никогда не исходила. Наоборот, «в целом ряде произведений, во всех наших выступлениях, во всей прессе», как говорит Ленин, партия исходила из противоположной позиции, которая и нашла свое основное выражение в программе ВКП. Но, по крайней мере, сам Сталин, надо надеяться, «всегда» исходил из той ложной мысли, что «социализм может быть построен силами одной страны»? Проверим.

Как Сталин глядел на этот вопрос в 1905 г. или в 1915 г., нам совершенно неизвестно, за отсутствием каких бы то ни было документальных данных. Но в 1924 г. Сталин следующим образом излагал взгляд Ленина на построение социализма:

«Свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма — организация социалистического производства — остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, — об этом говорит нам история нашей революции. — Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, — для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран…

«Таковы в общем характерные черты ленинской теории пролетарской революции» (И. Сталин. «О Ленине и ленинизме». М. ГИЗ, 1924, стр. 40—41).

Нельзя не признать: «характерные черты ленинской теории» изложены здесь довольно правильно. В дальнейших изданиях книги Сталина это место переделано, однако, в прямо противоположном направлении и «характерные черты ленинской теории» объявлены через год… троцкизмом. VII пленум ИККИ выносил свое постановление не по изданию 1924 г., а по изданию 1926 г.

Так обстоит дело со Сталиным. Оно не может обстоять печальнее. С этим можно было бы, правда, еще примириться, если бы дело не обстояло столь же печально с VII пленумом ИККИ.

Остается последняя надежда, что, по крайней мере, Бухарин, действительный автор проекта программы, «всегда исходил» из осуществимости социализма в отдельной стране. Проверим.

Вот что писал Бухарин на этот счет в 1917 г.:

«Революции — локомотивы истории. Бессменным машинистом этого локомотива даже и в отсталой России может быть лишь пролетариат. Но пролетариат не может уже оставаться в пределах имущественных отношений буржуазного общества. Он идет к власти и к социализму. Однако эта задача, которая «ставится на очередь» и в России, не может быть разрешена «внутри национальных границ». Здесь рабочий класс натыкается на непреодолимую стену (заметьте: непреодолимую стену… — Л. Т.), которая может быть пробита только тараном международной рабочей революции». (Бухарин. «Классовая борьба и революция в России», 1917, стр. 3, 4).

Нельзя выразиться яснее. Вот каких взглядов держался в 1917 г. Бухарин, через два года после мнимого «поворота» Ленина в 1915 г. Может быть, однако, Октябрьская революция переучила Бухарина? Проверим.

В 1919 г. Бухарин писал на тему «Диктатура пролетариата в России и мировая революция» в теоретическом органе Коминтерна:

«При существовании мирового хозяйства и связанности его частей, при взаимозависимости различных государственно-организованных буржуазных групп, само собою разумеется (подчеркнуто нами), что борьба в одной стране не может кончиться без решительной победы той или другой стороны в нескольких цивилизованных странах».

Тогда это даже «само собою разумелось». Далее:

«В марксистской и квазимарксистской литературе довоенного времени неоднократно поднимался вопрос о том, возможна ли победа социализма в одной стране. Большинство писателей отвечало на этот вопрос отрицательно (а как же Ленин в 1915 г.? — Л. Т.), из чего отнюдь не делается вывод о невозможности или недопустимости начала революции и захвата власти в отдельной стране».

Вот именно!

В той же статье:

«Период подъема производительных сил может наступить лишь с победой пролетариата в нескольких крупных странах… Отсюда вывод: необходимо всемерное развитие мировой революции и образование крепкого хозяйственного блока индустриальных стран с Советской Россией».

Н. Бухарин. «Диктатура пролетариата в России и мировая революция». — «Коммунистический Интернационал», № 5, сентябрь 1919 г., стр. 614.

Утверждение Бухарина, что подъем производительных сил, то есть подлинный социалистический подъем, наступит у нас только после победы пролетариата передовых стран Европы, ведь это же и есть та самая фраза, которая положена в основу всех обвинительных актов против «троцкизма», в том числе и на VII пленуме ИККИ. Курьез только в том, что обвинителем выступал Бухарин, спасение которого в короткой памяти. Рядом с этим комическим обстоятельством есть и трагическое: на скамье подсудимых сидел Ленин, который десятки раз высказывал ту же элементарную мысль.

Наконец, в 1921 г., через шесть лет после мнимого ленинского поворота 1915 г., через четыре года после Октябрьского переворота, одобрена была Центральным Комитетом, во главе с Лениным, Программа комсомола, выработанная комиссией под руководством Бухарина. § 4 этой программы гласит:

«В СССР государственная власть уже находится в руках рабочего класса. В течение трехлетней героической борьбы против мирового капитала он отстоял и укрепил свою советскую власть. Россия хотя и обладает огромными естественными богатствами, но все же является отсталой в промышленном отношении страной, в которой преобладает мелкобуржуазное население. Она может прийти к социализму лишь через мировую пролетарскую революцию, в эпоху развития которой мы вступили».

Один этот параграф Программы Комсомола — не случайной статьи, а программы! — делает смешными и прямо недостойными попытки авторов проекта доказать, что партия «всегда» считала возможным построение социалистического общества в отдельной стране, притом именно в России. Если «всегда», то почему Бухарин формулировал такого рода параграф в программе Комсомола? Чего смотрел Сталин? Как мог утвердить такую ересь Ленин и весь ЦК? Каким образом никто в партии этой «мелочи» не заметил и не поднял о ней вопроса? Не слишком ли все это похоже на зловещую шутку, которая переходит в прямое глумление над партией, над ее историей, над Коминтерном? Не пора ли этому положить конец? Не пора ли сказать ревизионистам: не смейте прятаться за Ленина и за теоретическую традицию партии!

На VII пленуме ИККИ, в обоснование резолюции, осуждавшей «троцкизм», Бухарин, спасение которого в короткой памяти, заявил:

«В теории перманентной революции т. Троцкого, — а тов. Троцкий исповедует эту теорию и сейчас, — тоже говорится, что мы, в силу нашей экономической отсталости, неизбежно погибнем без мировой революции». (Стенографический отчет, стр. 115).

На VII пленуме я говорил о пробелах в теории перманентной революции, как я ее формулировал в 1905—1906 гг. Но мне, разумеется, и в голову не приходило отказываться от того, что было в этой теории основного, что сближало и сблизило меня с Лениным и сделало для меня неприемлемой нынешнюю ревизию ленинизма.

Основными в теории перманентной реврлюции были два положения.

Первое: несмотря на историческую отсталость России, революция может передать власть русскому пролетариату раньше, чем пролетариату передовых стран. Второе: выход из тех противоречий, в какие попадает пролетарская диктатура в отсталой стране, окруженной миром капиталистических врагов, будет лежать на арене мировой революции. Первое положение основано на правильном понимании закона неравномерного развития. Второе — на правильном понимании нерасторжимости экономических и политических связей капиталистических стран. Бухарин прав, когда говорит, что эти два основных положения теории перманентной революции я разделяю и сейчас. Сейчас более, чем когда-либо. Ибо я считаю их полностью проверенными и доказанными: теоретически — собранием сочинений Маркса и Ленина, практически — опытом Октябрьской революции.

6. Где же «социал-демократический уклон»?

Приведенных справок более, чем достаточно для характеристики теоретической позиции Сталина и Бухарина, вчерашней и сегодняшней. Для характеристики же их политических приемов, надо напомнить, что подобрав в писаниях оппозиции заявления, совершенно аналогичные тем, какие вплоть до 1925 г. делали они сами (на этот раз в полном согласии с Лениным), Сталин и Бухарин построили на основании этих цитат теорию нашего «социал-демократического уклона». Оказалось, что в центральном вопросе об отношении между октябрьским переворотом и международной революцией оппозиция мыслит… по Отто Бауэру, не признающему возможности социалистического строительства в России. Можно подумать, в самом деле, что книгопечатание изобретено в 1924 г. и что все предшествующее предано забвению. Расчет на короткую память.

Между тем, в вопросе о характере Октябрьской революции Коминтерн свел счеты с Отто Бауэром и другими филистерами II Интернационала еще на IV конгрессе. В докладе, прочитанном мною по поручению ЦК, о новой экономической политике и перспективах мировой революции, дана та оценка позиции Отто Бауэра, которая выражала взгляды нашего тогдашнего Центрального Комитета, не вызвала ничьих возражений на конгрессе, и которую я считаю сохранившей полностью свою силу для сегодняшнего дня. Что касается Бухарина, то он отказался освещать политическую сторону проблемы, после того, как о ней «говорили уже многие товарищи, в том числе Ленин и Троцкий»; другими словами Бухарин тогда же солидаризировался с моим докладом. Вот что мною было сказано на IV конгрессе об Отто Бауэре:

«Социал-демократические теоретики, которые, с одной стороны, признают в воскресных статьях, что капитализм, особенно в Европе, пережил себя и стал тормозом исторического развития, а, с другой стороны, выражают уверенность в том, что эволюция Советской России неизбежно ведет ее к торжеству буржуазной демократии, впадают в самое жалкое и плоское противоречие, вполне достойное этих тупых и чванных конфузионистов. Новая экономическая политика рассчитана на определенные условия пространства и времени: это маневрирование рабочего государства, живущего еще в капиталистическом окружении и твердо рассчитывающего на революционное развитие Европы…

«Нельзя выключать из политических расчетов такой фактор, как время. Если допустить в самом деле, что капитализм будет существовать в Европе еще столетие или полстолетия, и что Советская Россия должна будет к нему приспособляться в своей хозяйственной политике, — тогда вопрос разрешается само собою, ибо этим допущением мы заранее предполагаем крушение пролетарской революции в Европе и наступление новой эпохи капиталистического возрождения. На каком таком основании? Если Отто Бауэр в жизни нынешней Австрии открыл чудесные признаки капиталистического воскресения, тогда, что и говорить, участь Советской России предрешена. Но мы пока чудес не видим и в чудеса не верим. С нашей точки зрения, обеспечение власти европейской буржуазии на ряд десятилетий обозначало бы в нынешних мировых условиях не новый расцвет капитализма, а хозяйственное гниение и культурный распад Европы. Что такой процесс мог бы увлечь в пропасть и Советскую Россию, этого, вообще говоря, нельзя отрицать. Пришлось ли бы ей при этом проходить через стадию «демократии», или она загнила бы в других формах — это уже вопрос второстепенный. Но мы не видим никакого основания становится под знамя философии Шпенглера. Мы твердо рассчитываем на революционное развитие в Европе. Новая экономическая политика есть только приспособление темпу этого развития». (Л. Троцкий, «Пять лет Коминтерна», «О соц.-дем. критике», Стр. 491—492).

Эта постановка вопроса возвращает нас к тому, с чего мы начали оценку проекта программы: в эпоху империализма нельзя рассматривать судьбу отдельной страны иначе, как исходя из тенденций мирового развития, как целого, в которое отдельная страна, со всеми своими национальными особенностями, включена, и которому она подчинена.

Теоретики II Интернационала выключают СССР из мирового целого и из империалистской эпохи; прилагают к СССР, как изолированной стране, голый критерий экономической «зрелости»; устанавливают подготовленность СССР для самостоятельного социалистического строительства и делают отсюда вывод о неизбежности капиталистического перерождения рабочего государства.

Авторы проекта программы становятся на ту же теоретическую почву и принимают метафизическую методологию социал-демократических теоретиков целиком: точно так же «отвлекаются» от мирового целого и империалистской эпохи; исходят из функции изолированного развития; прилагают к национальному этапу мировой революции голый экономический критерий; но зато «приговор» выносят противоположный. «Левизна» авторов проекта состоит в том, что они социал-демократическую оценку выворачивают наизнанку. Между тем, установка теоретиков II Интернационала, как ее не перелицовывай, одинаково негодна. Нужна установка Ленина, которая просто снимает бауэровскую оценку и бауэровский прогноз, как упражнения приготовительного класса.

Вот как обстоит дело с «социал-демократическим уклоном». Не нам, а авторам проекта необходимо с Бауэром родными счесться.

7. Зависимость СССР от мирового хозяйства.

Предтечей нынешних провозвестников национально-социалистического общества был не кто другой, как Г. Фольмар. Рисуя в статье под заглавием «Изолированное социалистическое государство» перспективу самостоятельного социалистического строительства в Германии, пролетариат которой далеко обогнал передовую Англию, Фольмар в 1878 г. совершенно точно и ясно ссылается в нескольких местах на закон неравномерного развития, неизвестный — как думает Сталин — Марксу и Энгельсу. Из этого закона Фольмар делает — в 1878 г. — тот неоспоримый вывод, что

«при господствующих ныне обстоятельствах, которые сохранят свою силу и в доступном предвиденью будущем, совершенно исключается предположение единовременной победы социализма во всех культурных странах…».

Развивая эту мысль далее, Фольмар говорит:

«Таким образом, мы пришли к изолированному социалистическому государству, относительно которого, я, надеюсь, доказал, что, хотя оно и не является единственно возможным, но наиболее вероятным…»

Поскольку под изолированным государством тут еще надлежит понимать единственное государство пролетарской диктатуры, Фольмар выражает неоспоримую мысль, которая хорошо была известна Марксу и Энгельсу, и которую Ленин выразил в цитированной выше статье 1915 г.

Но дальше уже идет фольмаровская отсебятина, впрочем далеко не так односторонне и ошибочно формулированная, как у наших теоретиков социализма в отдельной стране. В своем построении Фольмар исходил из того, что социалистическая Германия будет находиться в живейших экономических сношениях с мировым капиталистическим хозяйством, обладая при этом преимуществами высоко развитой техники и низких издержек производства. Такое построение опирается на перспективу мирного сосуществования социалистической и капиталистической систем. А так как социализм должен, чем дальше, тем больше, обнаруживать свои колоссальные производственные преимущества, то надобность в мировой революции отпадает сама собою: социализм справится с капитализмом через рынок, интервенцией дешевых цен.

Автор первого проекта программы и один из авторов второго проекта, Бухарин, в своем построении социализма в отдельной стране целиком исходит из идеи изолированного самодовлеющего хозяйства. В статье Бухарина «О характере нашей революции и о возможности победоносного социалистического строительства в СССР» («Большевик» № 19—10, 1926 г.), представляющей собою наивысшее достижение схоластики, помноженной на софистику, все рассуждение ведется в рамках изолированного хозяйства. Главный и единственный довод таков:

«Раз мы имеем «все необходимое и достаточное» для построение социализма, то, стало быть, в самом процессе этого социалистического строительства нигде нет такого момента, начиная от которого это строительство стало бы невозможным. Если мы имеем внутри нашей страны такое сочетание сил, что по отношению к каждому прошлому году идем с перевесом социалистического сектора нашего хозяйства и обобществленные секторы нашего хозяйства растут быстрее, чем частнокапиталистические, то в каждый будущий год мы вступаем с перевесом сил».

Это рассуждение безукоризненно: «раз мы имеем все необходимое и достаточное», то… мы его имеем. Исходя из того, что требуется доказать, Бухарин строит законченную систему самодовлеющего социалистического хозяйства, без входов и выходов наружу. О внешней среде, то есть обо всем мире, Бухарин, как и Сталин, вспоминают только под углом зрения интервенции. Когда Бухарин говорит в этой статье о необходимости «отвлечься» от международного фактора, он имеет в виду не мировой рынок, а военную интервенцию. От мирового рынка Бухарину не приходится отвлекаться, ибо он во всем построении просто забывает о нем. В соответствии с этой схемой, Бухарин защищал на XIV съезде ту мысль, что если нам не помешает интервенция, то мы социализм построим «хотя бы черепашьим шагом». Вопрос о непрерывной борьбе двух систем, о том, что социализм может опираться только на наиболее высокие производительные силы, словом, марксова динамика смены одной общественной формации другою, на основе роста производительных сил, все это полностью шло насмарку. Революционно-историческую диалектику заменила крохоборчески-реакционная утопия замкнутого социализма, который строится на низкой технике, развивается «черепашьим темпом» в национальных границах, связанных с внешним миром только страхом перед интервенцией. Непризнание этой жалкой карикатуры на учение Маркса и Ленина объявлялось «социал-демократическим уклоном». В цитированной статье Бухарина впервые вообще была выдвинута и «обоснована» эта характеристика наших взглядов. История запишет, что мы попали в «социал-демократический уклон» за нежелание признать ухудшенную перелицовку фольмаровской теории социализма в отдельной стране.

Пролетариат царской России не взял бы власти в Октябре, если бы Россия не была звеном, самым слабым, но звеном в цепи мирового хозяйства. Захват власти пролетариатом отнюдь не выключил Советскую Республику из созданной капитализмом системы международного разделения труда.

Как мудрая сова вылетает только в сумерки, так теория социализма в отдельной стране появилась в тот момент, когда наша промышленность, все более исчерпывая свой старый основной капитал, в двух третях которого кристаллизована зависимость нашей промышленности от мировой, предъявила острый спрос на возобновление и расширение связей с мировым рынком, и когда вопросы внешней торговли стали ребром перед хозяйственным руководством.

На XI съезде, то есть на последнем съезде, на котором Ленин имел возможность говорить с партией, он своевременно предупреждал ее на тот счет, что ей предстоит новый экзамен,

«экзамен, который устроит русский и международный рынок, которому мы подчинены, с которым связаны, от которого не оторваться».

Ничто не наносит теории изолированного «полного социализма» такого смертельного удара, как тот простой факт, что цифры нашей внешней торговли стали в самые последние годы краеугольными цифрами наших хозяйственных планов. Самым «узким местом» всего нашего хозяйства, в том числе и нашей промышленности, является импорт, целиком зависящий от экспорта. И так как сила сопротивления цепи измеряется слабейшим звеном, то размеры наших хозяйственных планов приурочиваются к размерам импорта.

В журнале «Плановое хозяйство» (теоретический орган Госплана), — в статье, посвященной системе планирования, мы читаем:

«При построении контрольных цифр на текущий год методологически пришлось исходным пунктом всего плана взять наш экспортный и импортный планы, по ним ориентироваться в построении планов ряда отраслей промышленности, и, следовательно, всего общепромышленного, с ними согласовать, в частности, строительство новых промпредприятий». и т.д. и т.д. (Январь 27 г. стр. 27).

Этот методологический подход Госплана с полной и безусловной несомненностью говорит всем имеющим уши, чтобы слышать: контрольные цифры определяют направление и темп нашего хозяйственного развития, но контроль над контрольными цифрами уже сейчас передвинулся в сторону мирового хозяйства, — не потому, что мы стали слабее, а потому, что ставши сильнее, мы вырвались из порочного круга замкнутости.

Цифрами экспорта и импорта капиталистический мир показывает нам, что у него есть другие орудия воздействия, помимо военной интервенции. Поскольку производительность труда и производительность общественной системы в целом измеряется в рыночных условиях соотношением цен, постольку ближайшей угрозой Советскому хозяйству является, пожалуй, не столько военная интервенция, сколько интервенция более дешевых капиталистических товаров. Уже по этому одному — дело ни в каком случае не идет об изолированной экономической победе над «своей» буржуазии. «Социалистическая революция, которая надвигается для всего мира, никоим образом не будет состоять только в победе пролетариата в каждой стране над своей буржуазией» (Ленин, в 1919 г. т. XVI, стр. 388). Дело идет о соревновании в борьбе не на жизнь, а на смерть двух общественных систем, из которых одна начала строиться на отсталых производительных силах, а другая еще опирается сегодня на производительные силы неизмеримо большей мощности.

Кто в признании нашей зависимости от мирового рынка (Ленин прямо говорил о нашем подчинении мировому рынку) видит «пессимизм», тот тем самым выдает с головою свою провинциальную мелко-буржуазную робость перед мировым рынком и жалкий характер своего доморощенного оптимизма, надеющегося спрятаться под кустом от мирового хозяйства и обойтись как-нибудь своими средствами.

Вопросом чести для новой теории стала та курьезная мысль, что от военной интервенции СССР может погибнуть, но от собственной экономической отсталости — ни в каком случае. Но так как в социалистическом обществе готовность трудящихся масс оборонять страну должна быть гораздо выше, чем готовность рабов капитала нападать на эту страну, то спрашивается: почему же военная интервенция может грозить нам гибелью? Потому что враг технически неизмеримо сильнее. Бухарин признает перевес производительных сил только в его военно-техническом проявлении. Он не хочет понять, что фордовский трактор так же опасен, как пушка Крезо, с той разницей, что пушка может действовать лишь время от времени, а трактор давит на нас непрерывно. При этом трактор знает, что у него за спиной стоит пушка, как последний резерв.

Мы, первое рабочее государство, — часть мирового пролетариата, и вместе с ним зависим от мирового капитала. Безразличное, нейтральное, бюрократически выхолощенное словечко «связи» пускается в оборот только для того, чтобы прикрыть крайне тяжкий и опасный для нас характер этих «связей». Если бы мы производили по ценам мирового рынка, то наша зависимость от последнего, не переставая быть зависимостью, имела бы гораздо менее жесткий характер, чем ныне. Но это, к несчастью, не так. Самая монополия внешней торговли свидетельствует о жестоком и опасном характере нашей зависимости. Решающее значение монополии для нашего социалистического строительства вытекает именно из неблагоприятного для нас соотношения сил. Но нельзя ни на минуту забывать, что монополия внешней торговли только регулирует нашу зависимость от мирового рынка, но не отменяет ее.

«Пока наша Советская республика — пишет Ленин — останется одинокой окраиной всего капиталистического мира, до тех пор думать о полной нашей экономической независимости и об исчезновении тех или иных опасностей было бы совершенно смешным фантазерством и утопизмом». (т. XVII, стр. 409, подчеркнуто нами).

Основные опасности вытекают, следовательно, из объективного положения СССР, как «одинокой окраины» враждебного нам капиталистического хозяйства. Эти опасности могут, однако убывать или возрастать. Это зависит от действия двух факторов: нашего социалистического строительства, с одной стороны, и развития капиталистического хозяйства, с другой. Решающее значение имеет, конечно, в последнем счете этот второй фактор, то есть судьба мирового хозяйства в целом.

Может ли случиться — и в каком именно случае, — что производительность нашей общественной системы будет все больше отставать от капиталистической? — а это в конце концов привело бы неизбежно к крушению социалистической республики. Если мы будем умело руководить нашим хозяйством на новой его стадии, когда приходится самостоятельно создавать базу промышленности, что предъявляет несравненно более высокие требования к руководству, то наша производительность труда будет расти. Можно ли, однако, предположить, что производительность труда капиталистических стран, вернее сказать, господствующих капиталистических стран, будет расти быстрее, чем у нас? Без перспективного ответа на этот вопрос совершенно несостоятельны голословные утверждения, что наш темп «сам по себе» достаточен (не говоря уже о смехотворной философии «черепашьего темпа»). Но самая попытка ответа на вопрос о состязании двух систем выводит нас на арену мирового хозяйства и мировой политики, то есть на ту арену, где действует и решает революционный Интернационал, включающий в свой состав Советскую республику, но никак не самодовлеющая Советская республика, пользующаяся время от времени помощью Интернационала.

О государственном хозяйстве СССР, проект программы говорит, что оно «развивает крупную индустрию» в темпе, «превышающем темп развития в капиталистических странах». В этой попытке сопоставления темпов нельзя не видеть принципиальный шаг вперед по сравнению с тем периодом, когда авторы программы категорически отрицали самый вопрос о сравнительном коэффициенте нашего и мирового развития. Незачем «припутывать международный фактор», говорил Сталин. Построим социализм «хотя бы черепашьим темпом», говорил Бухарин. Именно по этой линии шли в течение нескольких лет принципиальные споры. Формально эта линия завоевана. Но если не просто вклинивать в текст сравнение темпов хозяйственного развития, а проникнуться существом вопроса, то станет очевидным, что нельзя в другом разделе проекта говорить, безотносительно к капиталистическому миру, о «достаточном минимуме индустрии», исходя только из внутренних отношений; и нельзя априорно не только решать, но и ставить вопрос о том, «возможно» или «невозможно» для данной страны самостоятельно построить социализм. Вопрос решается динамикой борьбы двух систем, двух мировых классов, причем, несмотря на высокие коэффициенты роста нашего восстановительного периода, остается несомненным и основным тот факт, что

«капитал, если взять его в международном масштабе, и сейчас остается не только в военном, но и в экономическом смысле сильнее, чем советская власть. Из этого основного положения надо исходить и никогда его не забывать». (Ленин, т. XVII, стр. 102).

Вопрос о взаимоотношении темпов в дальнейшем является открытым вопросом. Он зависит не только от нашей способности действительно подойти к «смычке», обеспечить хлебозаготовки, усилить экспорт и импорт; то есть не только от наших внутренних успехов, которые являются, конечно, фактором исключительной важности в этой борьбе; но и от судьбы мирового капитализма, от его застоя, подъема или крушения, то есть от хода мирового хозяйства и мировой революции. Вопрос разрешается, стало быть, не в национальных рамках, а на арене мировой борьбы, экономической и политической.

Так почти в каждом пункте проекта программы мы видим прямую или замаскированную уступку оппозиционной критике. «Уступка» выражается в теоретическом приближении к Марксу и Ленину, но ревизионистские выводы сохраняют свою полную независимость от революционных тезисов.

8. Противоречие производительных сил и национальных границ как причина реакционной утопичности теории «социализма в отдельной стране».

Обоснование теории социализма в отдельной стране сводится, как мы видели, к нескольким софистически-истолкованным ленинским строкам, с одной стороны, и к схоластическому истолкованию «закона неравномерного развития», с другой. При правильном истолковании как исторического закона, так и цитат, мы приходим к прямо-противоположному выводу, то есть к тому, к которому приходили Маркс, Энгельс, Ленин и все мы, включая Сталина и Бухарина, до 1925 года.

Из неравномерно-скачкообразного развития капитализма вытекает неодновременный, скачкообразный характер социалистической революции; а из доведенной до чрезвычайного напряжения взаимозависимости различных стран вытекает не только политическая, но и экономическая невозможность построения социализма в отдельной стране.

Подойдем под этим углом зрения еще раз ближе к тексту программы. Мы уже читали во Введении, что

«империализм… обостряет до исключительного напряжения противоречия между ростом производительных сил мирового хозяйства и национально-государственными перегородками»…

Мы уже сказали, что это положение является, то есть должно было бы явиться краеугольным камнем международной программы. Но именно это положение заранее исключает, отвергает и отметает теорию социализма в отдельной стране, как реакционную, ибо находящуюся в непримиримом противоречии не только с основной тенденцией развития производительных сил, но и с теми материальными результатами, какие этим развитием уже достигнуты. Производительные силы несовместимы с национальными рамками. Отсюда вытекает не только внешняя торговля, экспорт людей и капиталов, захват земель, колониальная политика, последняя империалистская война, но и экономическая невозможность самодовлеющего социалистического общества. Производительные силы капиталистических стран давно уже не вмещаются в рамках национального государства. Социалистическое же общество можно построить только на самых передовых производительных силах, на электрификации, на химизации производственных процессов, в том числе и земледелия, на сочетании, обобщении и кульминации наивысших элементов нынешней техники. Со времени Маркса мы повторяем, что капитализм неспособен справиться с вызванным им духом новой техники, который взрывает не только частно-правовую оболочку буржуазной собственности, но, как показала война 1914 года, и национальный обруч буржуазного государства. Социализм же должен не только перенять от капитализма наиболее развитые производительные силы, но и немедленно же вести их дальше, поднимать их выше, сообщая им невиданное при капитализме развитие. Каким же образом, спрашивается, социализм загонит производительные силы обратно в рамки национального государства, из которого они бешено рвались еще при капитализме? Или может быть нам отказаться от «необузданных» производительных сил, которым тесно в национальных рамках, а значит и в рамках теории социализма в отдельной стране, и ограничиться прирученными, домашними, так сказать, производительными силами, то есть техникой экономической отсталости? Но тогда нам надо в ряде отраслей уже сейчас не вверх идти, а спуститься ниже даже нынешнего нашего жалкого технического уровня, который успел нерасторжимо связать буржуазную Россию с мировым хозяйством и привести ее к участию в империалистской войне — за расширение территории для производительных сил, переросших рамки национального государства.

Унаследовав эти производительные силы и восстановив их, рабочее государство вынуждено вывозить и ввозить.

Беда в том, что проект программы только механически вклинивает в свой текст тезис о невозможности нынешней капиталистической техники с национальными рамками, а дальше рассуждает так, как если бы об этой несовместимости не было и речи. В сущности, весь проект представляет собою комбинацию из готовых революционных тезисов Маркса и Ленина и из оппортунистических или центристских выводов, совершенно несовместимых с революционными тезисами. Вот почему необходимо, не обольщаясь отдельными революционными формулировками проекта, зорко глядеть куда растут его основные тенденции.

Мы уже приводили то место из первой главы, которое говорит о возможности победы социализма «в одной, отдельно взятой, капиталистической стране». Еще резче и грубее эта мысль выражена в четвертой главе, где говорится, что

«диктатура (?) мирового пролетариата… может реализоваться лишь в результате победы социализма (?) в отдельных странах, когда вновь образовавшиеся пролетарские республики вступают в федеративную связь с уже существующими».

Если в этих словах «победу социализма» истолковывать лишь, как другое наименование диктатуры пролетариата, тогда мы получим то общее место, которое для всех бесспорно и которое нужно было бы только в программе менее двусмысленно формулировать. Но не такова мысль авторов проекта. Под победой социализма они понимают не просто завоевание власти и национализацию средств производства, а построение социалистического общества в отдельной стране. Если принять это толкование, тогда мы получим не мировое социалистическое хозяйство, основанное на международном разделении труда, а федерацию самодовлеющих социалистических общин, в духе блаженной памяти анархизма, только с расширением этих общин до размеров нынешнего национального государства.

В своем беспокойном стремлении эклектически прикрыть новую установку старыми привычными формулами, проект программы прибегает к такому тезису:

«Лишь за полной мировой победой пролетариата и упрочением его мировой власти последует длительная эпоха усиленного строительства мирового социалистического хозяйства» (гл. IV).

Служащее для теоретического прикрытия, положение это, на самом деле, только обнажает основное противоречие. Если понимать тезис так, что эпоха настоящего социалистического строительства сможет начаться лишь после победы пролетариата, по крайней мере, в нескольких передовых странах, тогда это есть попросту отказ от теории построения социализма в отдельной стране и переход на позицию Маркса—Ленина. Если же исходить из новой теории Сталина—Бухарина, которая внедрена в разные части проекта программы, тогда получается такая перспектива, что до полной мировой победы пролетариата ряд отдельный стран осуществляют у себя полный социализм, а затем из этих социалистических стран будет строиться мировое социалистическое хозяйство, подобно тому, как дети строят здание из готовых кубиков. На самом деле мировое социалистическое хозяйство совсем не явится суммой национально-социалистических хозяйств. Оно сможет слагаться в основных своих чертах, только на почве того мирового разделения труда, которое создано всем предшествующим развитием капитализма. Оно будет в основах своих формировать и перестраиваться не после построения «полного социализма» в ряде отдельных стран, а в буре и грозе мировой пролетарской революции, которая заполнит собою ряд десятилетий. Хозяйственные успехи первых стран пролетарской диктатуры будут измеряться не степенью их приближения к самодовлеющему «полному социализму», а политической устойчивостью самой диктатуры и успешностью подготовки элементов будущего мирового социалистического хозяйства.

Точнее, а потому, если только возможно, еще грубее, ревизионистская мысль выражена в пятой главе, где прячась за искаженные полторы строки посмертной ленинской статьи, авторы проекта утверждают, что СССР

«обладает необходимыми и достаточными материальными предпосылками в стране не только для свержения помещиков и буржуазии, но и для построения полного социализма».

Благодаря каким же обстоятельствам достались нам в удел такие исключительные исторические преимущества? На этот счет мы читаем ответ во второй главе проекта:

«империалистский фронт был прорван (революцией 1917 г.) в его наиболее слабом звене, в царской России» (подчеркнуто нами).

Здесь дана великолепная ленинская формула. Суть ее в том, что Россия была наиболее отсталым и экономически слабейшим из всех империалистских государств. Именно поэтому господствовавшие классы ее первыми потерпели крушение, навалив на недостаточные производительные силы страны непосильную ношу. Неравномерное, скачкообразное развитие заставило, таким образом, пролетариат самой отсталой империалистской страны первым взять власть. Раньше мы учились тому, что именно по этой самой причине рабочий класс «наиболее слабого звена» будет иметь наибольшие трудности на путях продвижения к социализму, по сравнению с пролетариатом передовых стран, которому труднее взять власть, но который, взявши ее задолго до того, как мы преодолеем нашу отсталость, не только обгонит нас, но и возьмет нас на буксир, чтобы вовлечь нас в подлинное социалистическое строительство на основах наиболее высокой мировой техники и международного разделения труда. Вот то представление, с которым мы входили в Октябрьскую революцию, которое партия десятки, сотни, тысячи раз формулировала в печати и на собраниях, но которое с 1925 года пытаются заменить прямо противоположным представлением. Теперь оказывается: тот факт, что бывшая царская Россия являлась «наиболее слабым звеном» дает в руки пролетариату СССР, наследнику царской России и ее слабости, неоценимое преимущество, то есть ни больше, ни меньше, как наличие своих собственных национальных предпосылок для «построения полного социализма».

Злополучная Англия таким преимуществом не обладает, ввиду чрезмерного развития ее производительных сил, которым нужен чуть не весь мир для получения сырья и сбыта продуктов. Если бы в Англии были более «умеренные» производительные силы, которые сохраняли бы относительное равновесие между промышленностью и сельским хозяйством, тогда английский пролетариат мог бы, очевидно, построить полный социализм на «своем отдельно взятом» острове, огражденном флотом от иностранной интервенции.

Проект программы делит в четвертой главе капиталистические государства на три группы: 1) «страны высокого капитализма (Соединенные Штаты, Германия, Англия и т.д.)»; 2) «страны со средним уровнем развития капитализма (Россия до 1917 г., Польша и т.д.)»; 3) «колониальные и полуколониальные страны (Китай, Индия и т.д.)».

Несмотря на то, что «Россия до 1917 г.» была несравненно ближе к нынешнему Китаю, чем к нынешним Соединенным Штатам, против этого схематического деления можно было бы не особенно возражать, если бы оно, в связи с другими частями проекта, не становилось источником ложных выводов. Так как страны «со средним уровнем» признаны в проекте обладающими «достаточным минимумом индустрии» для самостоятельного социалистического строительства, то тем более это относится к странам высокого капитализма. В помощи извне оказываются нуждающимися только колониальные и полуколониальные страны; этою именно чертою они, как еще увидим в другой главе, и охарактеризованы в проекте программы.

Если мы, однако, подойдем к вопросам, социалистического строительства только с этим критерием, отвлекаясь от других условий: естественных богатств страны, соотношения в ней между промышленностью и земледелием, ее места в мировой системе хозяйства, то впадем в новые, не менее грубые ошибки и противоречия. Мы только что говорили об Англии. Являясь бесспорно страной высокого капитализма, она именно поэтому не имеет никаких шансов на победоносное социалистическое строительство в рамках своих островных границ. Блокированная Англия просто задохнется в течение нескольких месяцев.

Разумеется, более высокие производительные силы представляют — при прочих равных условиях — огромное преимущество для социалистического строительства. Они придают хозяйству исключительную гибкость, даже в тех случаях, когда оно замкнуто в кольце блокады, что обнаружилось на буржуазной Германии во время войны. Но построение социализма на национальных основах означало бы для этих передовых стран общее снижение, повальную урезку производительных сил, то есть нечто прямо противоположное задачам социализма.

Проект программы забывает основной тезис о несовместимости нынешних производительных сил и национальных границ, из которого вытекает, что высокие производительные силы являются никак не меньшим препятствием для построения социализма в отдельной стране, как и низкие, хоть и с другого конца; если последние являются недостаточными для своей базы, то для первых недостаточной оказывается база. Закон неравномерного развития забывается как раз там, где он нужнее и важнее всего.

Вопрос о построении социализма вовсе не разрешается одной только промышленной «зрелостью» или «незрелостью» страны. Самая эта незрелость неравномерна. В СССР, где одни отрасли промышленности крайне недостаточны для удовлетворения элементарнейших внутренних потребностей (прежде всего машиностроение), другие, наоборот, не могут в данных условиях развиваться без широкого и растущего экспорта. К числу последних относятся такие первостепенные отрасли, как лесное дело, нефтяное, марганцевое, не говоря уже о сельском хозяйстве. С другой стороны, и «недостаточные» отрасли не смогут серьезно развиваться, если «избыточные» (условно) не смогут вывозить. Невозможность построения изолированного социалистического общества — не в Утопии, не на Атлантиде, а в конкретных географических и исторических условиях нашего земного хозяйства — определяется для разных стран в разной степени, как недостаточным развитием одних отраслей, так и «чрезмерным» развитием других. В общем, это и означает, что современные производительные силы несовместимы с национальными рамками.

«Чем была империалистская война? Восстанием производительных сил не только против буржуазных форм собственности, но и против рамок капиталистических государств. Империалистская война означала тот факт, что производительным силам стало невыносимо тесно в пределах национальных государств. Мы всегда утверждали, что капитализм не в состоянии овладеть развитыми им производительными силами, и что только социализм способен включить производительные силы, переросшие рамки капиталистических государств, в более высокое хозяйственное целое. Назад к изолированному государству нет больше путей…» (Стенотч. VII пленума ИККИ, речь Троцкого, стр. 100).

Пытаясь установить теорию социализма в отдельной стране, проект программы делает двойную, тройную, четверную ошибку: преувеличивает уровень производительных сил в СССР; закрывает глаза на закон неравномерного развития разных отраслей промышленности; игнорирует мировое разделение труда; и, наконец, забывает важнейшее для империалистской эпохи противоречие между производительными силами и государственными шлагбаумами.

Чтобы не оставить нерассмотренным ни одного довода, нам остается напомнить еще одно, притом наиболее обобщенное соображение Бухарина в защиту новой теории.

В мировом масштабе, говорит Бухарин, соотношение между пролетариатом и крестьянством не более благоприятно, чем в СССР. Стало быть, если по причинами отсталости, нельзя было построить социализм в СССР, то он был бы равно неосуществим и в масштабе мирового хозяйства.

Этот аргумент надо включить во все учебники диалектики, как классический образец схоластического мышления.

Во-первых, весьма вероятно, что соотношение сил пролетариата и крестьянства в мировом масштабе не столько уж отличается от этого соотношения в СССР. Но мировая революция отнюдь не совершается по методу арифметического среднего, как впрочем и национальная революция. Так октябрьский переворот произошел и закрепился прежде всего в пролетарском Петрограде, а не выбирал для себя такого района, где соотношение рабочих и крестьян соответствует средней цифре для всей России. После того, как Петроград, а затем и Москва создали революционную власть и революционную армию, им пришлось сбрасывать буржуазию на окраинах страны в течение нескольких лет, и только в результате этого процесса, именуемого революцией, установилось в границах Советского Союза нынешнее соотношение между пролетариатом и крестьянством. Революция совершается не по методу арифметического среднего. Она может начаться и на менее благоприятном участке, но пока она не закрепилась на решающих участках, как национального, так и мирового фронта, нельзя говорить об ее окончательной победе.

Во-вторых, соотношение между пролетариатом и крестьянством при «среднем» уровне техники, не единственный фактор решения проблемы. Существует еще классовая борьба между пролетариатом и буржуазией. СССР окружен не рабоче-крестьянским, а капиталистическим миром. Если бы буржуазия была опрокинута во всем мире, то это, само по себе, еще не изменяло бы ни соотношения между пролетариатом и крестьянством, ни среднего уровня техники в СССР и во всем мире. Тем не менее строительство социализма в СССР получило бы сразу совершенно другие возможности и другие размахи, совершенно несравнимые с нынешними.

В-третьих, если производительные силы каждой передовой страны в той или другой степени переросли национальные границы то, по Бухарину, отсюда должно вытечь, что производительные силы всех стран переросли границы земного шара, а, следовательно, социализм надлежит строить не иначе, как в масштабе солнечной системы.

Повторяем: бухаринский довод от средней пропорции рабочих и крестьян надо ввести в учебники политической грамоты, не так как он вводится, вероятно, теперь в защиту теории социализма в отдельной стране, а как доказательство полной несовместимости схоластической казуистики с марксистской диалектикой.

9. Вопрос разрешим только на арене мировой революции

Новое учение гласит: социализм может быть построен на почве национального государства, только бы не было интервенции. Отсюда может и должна вытечь, несмотря на все торжественные заявления проекта программы, соглашательская политика по отношению к чужестранной буржуазии. Цель — избежать интервенции: ведь этим будет обеспечено построение социализма, то есть основной исторический вопрос. Задача партий Коминтерна получает при этом вспомогательный характер: ограждать СССР от интервенции, а не бороться за завоевание власти. Дело идет, конечно, не о субъективных намерениях, а об объективной логике политической мысли.

«Разногласие тут состоит в том, — говорит Сталин, — что партия считает эти (внутренние) противоречия и возможные конфликты вполне преодолимыми на основе собственных сил нашей революции, тогда как тов. Троцкий и оппозиция считают, что эти противоречия и конфликты могут быть преодолены «только в международном масштабе, на арене мировой революции пролетариата» («Правда», № 262/XI—26 г.).

Да, разногласие состоит именно в этом. Лучше, точнее, нельзя выразить противоречие между национал-реформизмом и революционным интернационализмом. Если наши внутренние трудности, препятствия и противоречия, являющиеся в основе преломлением противоречий мировых, можно разрешить одними лишь «собственными силами нашей революции», не выходя «на арену мировой революции», тогда Интернационал есть отчасти вспомогательное, отчасти праздничное учреждение, конгрессы которого можно собирать раз в 4 года, раз в 10 лет, или вовсе не собирать. Если даже прибавить, что иностранный пролетариат должен охранять наше строительство от военной интервенции, то Интернационал, по этой схеме, должен играть роль пацифистского орудия. Его основная роль, как орудия мировой революции, отступает при этом неизбежно на задний план. И это — повторяем — не вследствие чьих-либо сознательных намерений, наоборот, целый ряд мест в программе свидетельствует о самых лучших намерениях авторов, — а вследствие внутренней логики новой теоретической установки, что в тысячу раз опаснее самых худших субъективных намерений.

Ведь уже на VII пленуме ИККИ Сталин отваживался развивать и доказывать следующую мысль:

«Наша партия не имеет права обманывать (!) рабочий класс, она должна была бы сказать прямо, что отсутствие уверенности (!) в возможность построения социализма в нашей стране ведет к отходу от власти и переходу нашей партии от положения правящей к положению оппозиционной партии». (Стенотчет, тов. 2, стр. 10, подчеркнуто нами).

Это значит: ты имеешь право надеяться только на скудные ресурсы национальной экономики, — не смей надеяться на неисчерпаемые ресурсы международного пролетариата. Если не можешь обойтись без международной революции, сдавай власть, — ту самую октябрьскую власть, которую мы завоевали в интересах международной революции. Вот до какого идейного падения можно дойти, исходя из ложной в корне установки!

Проект высказывает бесспорную мысль, когда говорит, что хозяйственные успехи СССР представляют собою неотъемлемую часть мировой пролетарской революции. Но политическая опасность новой теории состоит в ложной сравнительной оценке двух рычагов мирового социализма: рычага наших хозяйственных достижений и рычага мировой пролетарской революции. Без победоносной пролетарской революции мы социализма не построим. Это европейские рабочие и рабочие всего мира должны ясно понимать. Рычаг хозяйственного строительства имеет огромное значение. При неправильном руководстве ослабляется диктатура пролетариата, а падение ее нанесло бы такой удар международной революции, от которого она не оправилась бы в течение долгого ряда лет. Но решение основной исторической тяжбы между миром социализма и миром капитализма зависит от второго рычага, то есть от мировой пролетарской революции. Гигантское значение Советского Союза в том, что он является опорной базой мировой революции, а вовсе не в том, будто он независимо от нее, способен построить социализм.

Тоном величайшего превосходства, ничем не мотивированного, Бухарин неоднократно спрашивал нас:

«Если уже имеются предпосылки, отправные пункты, достаточный базис и даже известные успехи в деле строительств социализма, то где же тот предел, с которого все «делается наоборот»? Такой грани нет». (Стеногр. отчет VII пленума ИККИ, стр. 116).

Это плохая геометрия, а не историческая диалектика. Такая «грань» может быть. Таких граней может быть несколько, и внутренних и международных, и политических, и экономических, и военных. Важнейшей и грознейшей «гранью» могло бы явиться серьезное и длительное упрочение мирового капитализма и новый его подъем. Вопрос экономически и политически выходит, следовательно, на мировую арену. Может ли буржуазия обеспечить себе новую эпоху капиталистического роста? Отрицать начисто такую возможность, рассчитывая на «безвыходное положение капитализма, было бы просто революционным пустосвятством. «Абсолютно безвыходных положений не бывает» (Ленин). Нынешнее состояние неустойчивого классового равновесия в странах Европы — именно потому, что оно неустойчивое — не может длиться без конца.

Когда Сталин и Бухарин доказывают, что СССР может обойтись и без «государственной» помощи иностранного пролетариата, то есть без его победы над буржуазией, так как нынешнее активное сочувствие рабочих масс прикрывает нас от интервенции, то это такая же слепота, как и все вообще разветвления основной их ошибки.

Совершенно неоспоримо, что после того, как социал-демократия сорвала послевоенное восстание европейского пролетариат против буржуазии, активное сочувствие рабочих масс спасло Советскую республику. Европейская буржуазия в эти годы оказалась не в силах вести против рабочего государства большую войну. Но думать, что такое соотношение сил может удержаться многие годы, примерно, до построения социализма в СССР, значит проявлять величайшую близорукость, определяя всю кривую по ее небольшому отрезку. Такое неустойчивое положение, когда пролетариат не может взять власть, а буржуазия не чувствует себя твердым хозяином в доме, должно годом раньше или позже круто разрешиться в ту или другую сторону, то есть либо в сторону пролетарской диктатуры, либо в сторону серьезного и длительного упрочения буржуазии на плечах народных масс, на костях колониальных народов и… как бы не на наших костях. «Абсолютно безвыходных положений не бывает». Длительный выход из своих тягчайших противоречий европейская буржуазия может найти только на пути поражений пролетариата и ошибок революционного руководства. Но верно и обратное положение. Нового подъема мирового капитализма (разумеется, с перспективой новой эпохи больших потрясений) не будет только в том случае, если пролетариат сумеет найти выход из нынешнего неустойчивого равновесия на революционном пути.

«Надо «доказать» теперь практикой революционных партий, — говорил Ленин 19 июля 1920 г. на II конгрессе, — что у них достаточно сознательности, организованности, связи с эксплуатируемыми массами, решительности, умения, чтобы использовать этот кризис для успешной, для победоносной революции». (Ленин, т. XVII, стр. 264).

Наши же внутренние противоречия, непосредственно зависящие от хода европейской и мировой борьбы, могут быть разумно регулируемы и смягчаемы правильной внутренней политикой, основанной на марксистском предвиденьи; но преодолены они могут быть только вместе с устранением классовых противоречий, о чем до победоносной европейской революции не может быть и речи. Сталин прав: разногласие именно в этом, и это есть коренное разногласие между национальным реформизмом и революционным интернационализмом.

10. Теория социализма в отдельной стране, как источник социал-патриотических блужданий.

Теория социализма в отдельной стране неотвратимо ведет к преуменьшению трудностей, которые надо преодолеть и преувеличению сделанных достижений. Не найти более анти-социалистического и анти-революционного утверждения, чем заявление Сталина о том, что социализм у нас на 9/10 осуществлен. Это как бы специально рассчитано на самодовольного бюрократа. Таким путем можно безнадежно скомпрометировать идею социалистического общества в глазах трудящихся масс. Успехи советского пролетариата грандиозны, если принять во внимание условия, в каких они достигнуты, и унаследованный от прошлого низкий уровень культуры. Но эти достижения представляют собою крайне малую величину на весах социалистического идеала. Чтоб у рабочего, батрака, крестьянина-бедняка, которые видят вокруг себя на одиннадцатом году революции бедность, нищету, безработицу, хлебные хвосты, безграмотность, беспризорность, пьянство, проституцию, не опустились руки, нужна жестокая правда, а не нарядная ложь. Вместо того, чтобы привирать им, будто 9/10 социализма уже осуществлены, надо сказать им, что мы сейчас, по нашему хозяйственному уровню, по нашим бытовым и культурным условиям, еще гораздо ближе к капитализму, притом отсталому и некультурному, чем к социалистическому обществу. Надо сказать им, что на дорогу настоящего социалистического строительства мы вырвемся только после того, как возьмет в руки власть пролетариат наиболее передовых стран; что работать над этим надо, не покладая рук, и притом на двух рычагах: на коротком рычаге наших внутренних хозяйственных усилий и на длинном рычаге международной борьбы пролетариата.

Словом, вместо сталинских слов об уже осуществленных девяти десятых социализма, надо сказать им ленинские слова:

«Русь (убогая) станет таковой (обильной), если отбросить прочь всякое уныние и всякую фразу, если стиснув зубы, соберет все свои силы, если напряжет каждый нерв, натянет каждый мускул, если поймет, что спасение возможно только на том пути международной социалистическо революции, на который мы вступили». (т. XV, стр. 165).

• • •

От видных работников Коминтерна приходится слышать такой довод: теория социализма в отдельной стране, разумеется, несостоятельна; но она дает русским рабочим в трудных условиях перспективу и тем самым бодрит их. Трудно измерить глубину теоретического падения тех, которые в программе ищут не научно-обоснованной классовой ориентировки, а нравственного утешения. Утешительные теории, находящиеся в противоречии с фактами, относятся к области религии, а не науки; религия же есть опиум народа.

Через свой героический период наша партия прошла с программой, которая целиком ориентируется на международную революцию, а не на социализм в отдельной стране. Под программным знаменем, на котором написано, что отсталая Россия одними собственными силами социализма не построит, Комсомол прошел через самые боевые годы гражданской войны, голода, холода, тяжелых субботников и воскресников, эпидемий, учебы натощак, неисчислимых жертв, оплачивавших каждое продвижение вперед. Партийцы и комсомольцы сражались на фронтах, или таскали бревна на вокзалах, не потому, что из этих бревен надеялись построить здание национального социализма, а потому, что служили международной революции, которая требует, чтобы советская крепость держалась, а советской крепости важно каждое лишнее бревно. Вот как мы подходили к вопросу. Сроки изменились, передвинулись, да и то не бог весь как, но принципиальный подход остается во всей своей силе и теперь. Пролетарий, бедняк-партизан, комсомолец заранее показали всем своим поведением до 1925 г., когда впервые было провозглашено новое евангелие, что они не нуждаются в нем. Но в нем нуждаются чиновник, сверху вниз глядящий на массу, крохобор-администратор, желающий, чтобы его не тревожили, аппаратчик, стремящийся всеми командовать под прикрытием спасительной и утешительной формулы. Вот они-то думают, что темному народу нужна «благая весть», что без утешительных учений с народом сладить нельзя. Вот они-то подхватывают лживые слова о «девяти десятых социализма», ибо эта формула освящает их привилегированное положение, их право на приказ, на команду, их потребность освободиться от критики «маловеров» и «скептиков».

Жалобы и обвинения, будто отрицание возможности построить социализм в отдельной стране угашают дух и убивают энергию, теоретически и психологически совершенно сродни, несмотря на все различие условий, тем обвинениям, какие реформисты всегда направляли по этой линии против революционеров. «Вы говорите рабочим, что они не могут достигнуть решительного улучшения своего положения в рамках капиталистического общества, — так возражали реформисты, — этим самым вы убиваете в них энергию борьбы». На самом деле, только под руководством революционеров рабочие по настоящему боролись и за экономические завоевания, и за парламентские реформы.

Рабочий, который понимает, что нельзя построить социалистический рай в качестве оазиса в аду мирового капитализма; что судьба Советской Республики, а значит и его собственная, полностью зависит от международной революции, будет с гораздо большей энергией выполнять свой долг по отношению к СССР, чем тот рабочий, которому говорят, что то, что есть, это уже будто бы девять десятых социализма. «Стоит ли тогда к социализму стремиться?» Реформистская установка и здесь, как всегда, бьет не только по революции, но и по реформе.

• • •

В уже цитированной статье 1915 г., посвященной лозунгу Соединенных Штатов Европы, мы писали:

«Рассматривать перспективы социальной революции в национальных рамках, значило бы становиться жертвой той самой национальной ограниченности, которая составляет сущность социал-патриотизма. Вальян до конца дней своих считал Францию обетованной землей социальной революции и именно в этом смысле стоял за ее защиту до конца. Ленч и др. — одни лицемерно, другие искренно — считают, что поражение Германии означает в первую голову разрушение основы социальной революции…

«Не нужно вообще забывать, что в социал-патриотизме наряду с вульгарнейшим реформизмом, подвивается национально-революционный мессианизм, который считает именно свое национальное государство — по состоянию ли его индустрии или по его «демократической» форме и революционным завоеваниям — призванным ввести человечество в социализм или в «демократию». Если бы победоносная революция, действительно, мыслима была в пределах одной более подготовленной нации, этот мессианизм, связанный с программой национальной обороны, имел бы свое относительное историческое оправдание. Но он его на самом деле не имеет. Бороться за сохранение национальной базы революции такими методами, которые подрывают интернациональные связи пролетариата, значит фактически подкапываться под революцию, которая не может не начаться на национальной базе, но которая не может на ней завершиться при нынешней экономической и военно-политической взаимозависимости европейских государств, никогда еще не раскрывавшейся с такой силой, как именно в нынешней войне. Этой взаимозависимости, которая будет прямо и непосредственной обусловливать согласование действий европейского пролетариата в революции, и дает выражение лозунг Соединенных Штатов Европы» (Л. Троцкий, т. III, ч. 1, стр. 90—91).

Исходя из своего ложного толкования полемики 1915 г., Сталин не раз пытался представить дело так, будто указание на «национальную ограниченность» относится здесь к Ленину. Трудно представить себе бóльшую бессмыслицу. Когда мне приходилось полемизировать с Лениным, я делал это всегда открыто, ибо руководствовался только идейными соображениями. В данном случае речь ни в малейшей мере не шла о Ленине. В статье прямо названы те, против которых обвинения направлены: Вальян, Ленч и др. Надо помнить, что 1915 г. был годом социал-патриотической вакханалии и разгромом нашей борьбы против нее. Всякий вопрос мы испытывали на этом оселке.

Основной вопрос в приведенной цитате поставлен несомненно правильно: установка на построение социализма в отдельной стране есть социал-патриотическая установка.

Патриотизм немецких социал-демократов начался, как законнейший патриотизм своей партии, самой могущественной из партий Второго Интернационала. На основе высокой немецкой техники и высоких организаторских качеств немецкого народа германская социал-демократия собиралась построить «свое» социалистическое общество. Если оставить в стороне прожженных бюрократов, карьеристов, парламентских дельцов и политических мошенников вообще, то социал-патриотизм рядового социал-демократа вытекал именно из надежды на построение немецкого социализма. Нельзя же думать, будто сотни тысяч кадровых социал-демократов — о миллионах рядовых рабочих нечего и говорить, — стремились защитить Гогенцоллерна или буржуазию. Нет, они хотели защитить немецкую промышленность, немецкие железные и шоссейные дороги, немецкую технику и культуру, прежде всего организации немецкого рабочего класса, как «необходимые и достаточные» национальные предпосылки для социализма.

Однородный процесс происходил и во Франции. Гед, Вальян, с ними тысячи лучших кадровиков партии, сотни тысяч рядовых рабочих считали, что именно Франция, с ее мятежными традициями, с ее героическим пролетариатом, с ее высоко-культурным, гибким и талантливым населением, есть обетованная земля социализма. Не банкиров, не рантье защищал старик Гед, коммунар Вальян и с ними тысячи и сотни честных рабочих. Они искренне верили, что защищают почву и творческую силу грядущего социалистического общества. Они целиком исходили из теории социализма в отдельной стране и пожертвовали этой идее, считая, что это «временно», международной солидарностью.

Сопоставление с социал-патриотами, конечно, вызовет тот ответ, что патриотизм по отношению к советскому государству есть революционный долг, патриотизм же по отношению к буржуазному государству есть предательство. Это-то так. Разве об этом среди взрослых революционеров может быть спор? Но бесспорное положение превращается, чем дальше, тем больше, в схоластическое прикрытие заведомой фальши.

Революционный патриотизм может иметь только классовый характер. Он начинается, как патриотизм партийной организации, профессионального союза и поднимается до государственного патриотизма, когда пролетариат захватывает власть. Где власть в руках у рабочих, патриотизм есть революционный долг. Но этот патриотизм должен составлять неотъемлемую часть революционного интернационализма. Марксизм всегда учил рабочих, что даже борьба за заработную плату и рабочий день не может быть успешной, если она не ведется, как международная борьба. А теперь вдруг оказывается, что идеал социалистического общества можно осуществить одними лишь национальными силами. Это, смертельный удар по Интернационалу. Несокрушимое убеждение в том, что основную классовую цель, еще меньше, чем частичные задачи, можно осуществить национальными средствами или в национальных рамках, составляет сердцевину революционного интернационализма. Если конечная цель осуществима в национальных границах усилиями национального пролетариата, тогда надломлен становой хребет интернационализма. Теория осуществимости социализма в отдельной стране разрывает внутреннюю связь патриотизма победоносного пролетариата с пораженчеством пролетариата буржуазных стран. Пролетариат передовых капиталистических государств пока еще только идет к власти. Как и какими путями он будет к ней идти, зависит целиком и полностью от того, считает ли он задачу построения социалистического общества национальной задачей или международной.

Если вообще возможно осуществить социализм в отдельной стране, то верить в эту теорию можно ведь не только после завоевания власти; но и до него. Если в отсталом СССР социализм осуществим в национальных границах, то тем более в передовой Германии. Завтра развитием этой теории займутся руководители германской коммунистической партии. Проект программы их на это уполномочивает. Послезавтра придет очередь за французской партией. Это будет началом распада Коминтерна по линии социал-патриотизма. Коммунистическая партия любой капиталистической страны, проникшись мыслью, что внутри ее государства имеются все «необходимые и достаточные» предпосылки для самостоятельного построения «полного социалистического общества», не будет по существу ничем отличаться от революционной социал-демократии, которая тоже начинала не с Носке, но на этом самом вопросе окончательно споткнулась 4 августа 1914 г.

Когда говорят, что сам факт существования СССР есть страховка против социал-патриотизма, ибо по отношению к рабочей республике патриотизм есть революционный долг, то в этом одностороннем использовании правильной мысли и выражается национальная ограниченность: имеют в виду лишь СССР, закрывая глаза на весь мировой пролетариат. Перевести его на позицию пораженчества по отношению к буржуазному государству можно только интернациональной установкой программы в центральном вопросе и беспощадным отпором пока еще замаскированной социал-патриотической контрабанде, пытающейся свить себе теоретическое гнездо в программе ленинского Интернационала.

Еще не поздно повернуть назад — на путь Маркса и Ленина. Этот поворот назад открывает единственный мыслимый путь вперед. Чтоб добиться этого спасительного поворота, мы и обращаемся к VI конгрессу Коминтерна с настоящей критикой проекта программы.

II. Стратегия и тактика империалистской эпохи

1. Полная несостоятельность центральной главы проекта.

Проект программы включает в себя главу, посвященную вопросам революционной стратегии. Нельзя не признать этого — по замыслу — совершенно правильным и отвечающим цели и духу международной программы пролетариата в империалистскую эпоху.

Понятие о революционной стратегии укрепилось только в послевоенные годы, первоначально под несомненным влиянием военной терминологии. Но укрепилось оно совершенно не случайно. До войны мы говорили только о тактике пролетарской партии, и это понятие достаточно точно отвечало господствовавшим тогда профессиональным парламентским методам, не выходившим за рамки текущих требований и задач. Тактика исчерпывается системой мер, служащих частной очередной задаче или отдельной отрасли классовой борьбы. Революционная же стратегия охватывает комбинированную систему действий, которые в своей связи и последовательности, в своем нарастании, должны привести пролетариат к завоеванию власти.

Основные принципы революционной стратегии формулированы, разумеется, с тех пор, как марксизмом поставлена перед революционными партиями пролетариата задача завоевания власти на основе классовой борьбы. Но Первый Интернационал успел в сущности только теоретически формулировать эти принципы и частично проверить их на опыте различных стран. Эпоха Второго Интернационала привела к таким методам и воззрениям, при которых, по пресловутому выражению Бернштейна, «движение — все, конечная цель — ничто». Другими словам, стратегическая задача сошла на нет, растворясь в повседневном «движении» с его частными тактическими злобами дня. Только Третий Интернационал восстановил в правах революционную стратегию коммунизма, полностью подчинив ей тактические методы. Благодаря неоценимому опыту первых двух Интернационалов, на плечах которых стоит Третий; благодаря революционному характеру нынешней эпохи и гигантскому историческому опыту Октябрьского переворота, стратегия Третьего Интернационала сразу получила боевую полнокровность и величайший исторический размах. В то же время десятилетие нового Интернационала развертывает перед нами панораму не только великих битв, но и величайших поражений пролетариата, начиная с 1918 года. Вот почему вопросы стратегии и тактики должны, в известном смысле, занять центральное место в программе Коминтерна.

В действительности же глава проекта, посвященная стратегии и тактике Коммунистического Интернационала, с подзаголовком «путь к диктатуре пролетариата», является наиболее слабой, почти совершенно бессодержательной главой; в части же, касающейся Востока представляет собою обобщение сделанных ошибок и подготовку новых.

Вступительная часть этой главы занята критикой анархизма, революционного синдикализма, конструктивного социализма, гильдейского и пр. Здесь чисто литературное подражание Манифесту Коммунистической партии, который открывал эру научно-обоснованной политики пролетариата, гениально-сжатой характеристикой важнейших разновидностей утопического социализма. Заниматься к десятилетию Коминтерна беглой худосочной критикой «теории» Корнелиссена, Артура Лабриола, Б. Шоу, или мало кому известных гильдейцев, значит не на политическую потребность отвечать, а становиться жертвой чисто-литературного педантства. Этот балласт можно смело перевести из программы в область пропагандистской литературы.

В отношении же стратегических задач в собственном смысле проект ограничивается дальше школьными прописями:

«Завоевание под (?) свое влияние большинства членов своего собственного класса…

«Завоевание под (?) свое влияние широких кругов трудящихся масс вообще…

«В особенности важное значение имеет изо дня в день идущая работа по завоеванию профессиональных союзов…

«Громадное значение имеет также (?) завоевание широких слоев беднейшего крестьянства…»

Все эти прописные истины, сами по себе бесспорные, просто перечислены подряд, то есть даны вне связи с характером исторической эпохи и потому в нынешнем своем абстрактно-школьном виде могли бы без труда войти в резолюцию Второго Интернационала. Сухо и скупо, в одном схематическом отрывке, меньшем по размерам, чем отрывок о «конструктивном» и «гильдейском» социализме, излагается центральная проблема программы, то есть стратегия революционного переворота, — условия и пути подхода к вооруженному восстанию, само восстание и завоевание власти, — абстрактно, педантично, без малейшего обращения к живому опыту нашей эпохи.

Упоминание о великих битвах пролетариата в Финляндии, Германии, Австрии и Венгерской Советской республике, о сентябрьских днях в Италии, о германских событиях 1923 г., о всеобщей стачке в Англии и пр. встречаются, в виде голого хронологического перечня, но не в IV главе, о стратегии пролетариата, а во II — о «кризисе капитализма и первой фазе мировой революции». Другими словами, великие бои пролетариата берутся лишь, как объективные события, как выражения «общего кризиса капитализма», но не как стратегические опыты пролетариата. Достаточно сказать, что обязательное само по себе отвержение революционного авантюризма («путчизма») сделано в проекте без попытки ответить на вопрос о том, были ли, скажем, восстания в Эстонии, или взрыв собора в Софии в 1924 г., или последнее восстание в Кантоне, героическими проявлениями революционного авантюризма или, наоборот, планомерными действиями революционной стратегии пролетариата? Проект, который, по вопросу о «путчизме» не отвечает на этот жгучий вопрос, есть канцелярски-дипломатическая отписка, а не документ коммунистической стратегии.

Абстрактная сверх историческая постановка вопросов революционной борьбы пролетариата, разумеется, не случайна для данного проекта. Помимо общего литераторски-педантичного, резонерствующего, бухаринского, а не революционно-действенного подхода к вопросам, причиной здесь является еще и то обстоятельство, что авторы проекта по слишком понятным причинам, предпочитают вообще не прикасаться слишком близко к стратегическим урокам последнего пятилетия.

Программу революционного действия нельзя, однако, брать как собрание отвлеченных положений, независимо от того, что за эти исторические годы произошло. Программа не может, конечно, описывать происшедшее, но она должна исходить из него, на него опираться, его охватывать, на него ссылаться. Надо, чтоб программа, через свои положения, давала возможность осмыслить все крупные факты борьбы пролетариата и все крупные факты идейной борьбы внутри Коминтерна. Если это верно по отношению к программе в целом, то тем более по отношению к той ее части, которая особо посвящена вопросам стратегии и тактики. Здесь надо, по ленинскому выражению, записать завоеванное, — равно и упущенное, которое превращается в «завоеванное», если оно понято и усвоено. Пролетарскому авангарду нужен не каталог общих мест, а руководство к действию. Мы будем, поэтому, рассматривать проблемы «стратегической» главы в самой тесной связи с опытом послевоенной борьбы, особенно последнего пятилетия трагических ошибок руководства.

2. Основные особенности стратегии в революционную эпоху и роль партии.

Глава, посвященная стратегии и тактике не дает даже сколько-нибудь связной «стратегической» характеристики империалистской эпохи, как эпохи пролетарских революций, в ее противопоставлении с довоенной эпохой.

Правда, в первой главе проект характеризует период промышленного капитализма в целом, как

«период сравнительно плавного эволюционирования и распространения капитализма по всему земному шару в условиях (?) дележа свободных колоний и их вооруженного захвата…»

Эта характеристика достаточно, правда, противоречивая, явно идеализирует все же эпоху промышленного капитализма, которая была эпохой грандиозных потрясений, войн и революций, далеко превосходящих по этой части все человеческое прошлое. Идиллическая характеристика понадобилась, видимо, для того, чтобы хоть слегка оправдать недавнее несообразное утверждение авторов проекта, будто бы в эпоху Маркса—Энгельса «не могло быть и речи» о законе неравномерного развития. Но если ложна характеристика всей истории промышленного капитализма, как «плавного эволюционирования», то крайне важно выделить в этой истории особую европейскую эпоху с 1871 до 1914 г., по крайней мере до 1905 года, как эпоху органического накопления противоречий, которые во внутренних классовых отношениях Европы почти не выходили за пределы легальной борьбы, а в международных отношениях укладывались в рамки вооруженного мира. Это и была эпохи возникновения, развития и окостенения Второго Интернационала, прогрессивно-историческая роль которого целиком закончилась с началом империалистской войны.

Политика, взятая, как массовая историческая сила, всегда отстает от экономики. Если царство финансового капитала и трестовских монополий начинается уже к концу 19-го столетия, то отражающая этот факт новая эпоха в мировой политике начинается с империалистской войны, с Октябрьской революции и с основания III Интернационала.

В основе взрывчатого характера новой эпохи, с ее крутой сменой политических приливов и отливов, с постоянными спазмами классовой борьбы между фашизмом и коммунизмом, — заложен тот факт, что мировая капиталистическая система исторически исчерпала себя и не способна, как целое, подниматься вверх. Это не значит, что не растут и не будут еще расти, притом в небывалом ранее темпе, отдельные отрасли промышленности и отдельные страны. Но это развитие совершается и будет совершаться за счет задержки роста других отраслей и стран. Издержки производства мировой капиталистической системы все больше пожирают приносимый ею мировой доход. И так как привыкшая к мировому господству Европа, со своей инерцией быстрого и почти непрерывного довоенного роста, резче всех других частей света уперлась в новое соотношение сил, в новое распределение мирового рынка, в углубленные войною противоречия, то именно для нее наступил наиболее крутой переход от довоенной «органической» эпохи к эпохе революционной.

Теоретически не исключена, правда, и новая глава общего капиталистического подъема, в лице наиболее могущественных, командующих и ведущих стран. Но для этого капитализму понадобилось бы взять еще гигантские барьеры классового и между-государственного порядка: надолго подавить пролетарскую революцию, окончательно закабалить Китай, опрокинуть Советскую Республику и пр. и пр. До этого очень далеко. Теоретическая возможность меньше всего похожа на политическую вероятность. Конечно, очень многое тут зависит от нас, то есть от революционной стратегии Коминтерна. В последнем счете этот вопрос разрешит мировая борьба сил. Но в нынешнюю эпоху, для которой и строится программа, общее капиталистическое развитие стоит перед непреодолимыми барьерами противоречий и бешено бьется в них. Это и придает эпохе ее революционный, а революции — ее перманентный характер.

Революционный характер эпохи состоит не в том, что она позволяет в каждый данный момент совершить революцию, то есть захватить власть. Революционный характер эпохи состоит в глубоких и резких колебаниях, в крутых и частых переходах от непосредственно-революционной обстановки, то есть такой, когда коммунистическая партия может претендовать на власть, к победе фашистской или полуфашистской контр-революции, от этой последней — к временному режиму золотой середины («левый блок», включение социал-демократии в коалицию, приход к власти партии Макдональда и пр.), чтобы затем опять довести противоречия до острия бритвы и поставить ребром вопрос о власти.

Что мы имели в Европе в течение последних десятилетий, перед войной? В экономике: через «нормальные» конъюнктурные колебания — могучий подъем производительных сил. В политике: через второстепенные зигзаги — рост социал-демократии, за счет либерализма и «демократии». Другими словами: планомерный процесс обострения экономических и политических противоречий, и в этом смысле — создание предпосылок пролетарской революции.

Что мы имеем в Европе после войны? В экономике: неправильные, судорожные сжатия и расширения производства, в общем — несмотря на большие технические успехи отдельных отраслей — вокруг довоенного уровня. В политике: бешеные колебания политической ситуации, влево и вправо. Совершенно очевидно, что крутые повороты в политической обстановке, в течение одного—двух—трех лет определяются не переменами в основных факторах хозяйства, а причинами и толчками чисто надстроенного порядка, знаменуя тем самым крайнюю неустойчивость всей системы, фундамент которой разъедается непримиримыми противоречиями.

Отсюда только и вытекает в полной мере значение революционной стратегии в противовес тактике. Отсюда же вытекает и новое значение партии и партийного руководства.

Проект ограничивается формальным определением партии (авангард, теория марксизма, воплощение опыта и пр.), которое звучало бы неплохо в программе левой социал-демократии до войны. Сейчас этого совершенно недостаточно.

В условиях растущего капитализма, даже и самое лучшее партийное руководство могло лишь ускорять формирование рабочей партии. Ошибки руководства могли, наоборот, замедлять это формирование. Объективные предпосылки пролетарской революции вызревали медленно, и работа партии сохраняла свой подготовительный характер.

Сейчас каждое новое резкое изменение политической обстановки влево передает решение в руки революционной партии. Если последняя упускает критический перелом ситуации, эта последняя переходит в свою противоположность. В этих условиях роль партийного руководства получает исключительное значение. Ленинские слова насчет того, что два—три дня могут решить судьбу международной революции были бы почти непонятны в эпоху II Интернационала. В нашу эпоху, наоборот, дано было слишком много подтверждений этих слов, — за вычетом Октября, подтверждений отрицательных. Только из этих общих условий становится понятно совершенно исключительное место, занимаемое Коммунистическим Интернационалом и его руководством в общей механике нынешней исторической эпохи.

Нужно уяснить себе, что исходной и основной причиной так называемой «стабилизации», является противоречие между общей расшатанностью все экономической и социальной обстановки капиталистической Европы и колониального Востока, с одной стороны, и слабостью, неподготовленностью, нерешительностью коммунистических партий, жестокими ошибками их руководства, с другой.

Не так называемая стабилизация, неизвестно откуда надвинувшаяся, приостанавливала развитие революционной ситуации [19]18—19 или позднейших годов, а наоборот, неиспользованная революционная ситуация переходила в свою противоположность и обеспечивала буржуазии возможность сравнительно успешной борьбы за стабилизацию. Обострившиеся противоречия этой «стабилизационной» борьбы, лучше сказать, борьбы за дальнейшее существование и развитие капитализма, подготовляют на каждом новом этапе предпосылки новых классовых и международных потрясений, то есть новых революционных ситуаций, развертывание которых целиком зависит от пролетарской партии.

Роль субъективного фактора может оставаться вполне подчиненной в эпоху медленного органического развития, когда и складываются различные постепенновские поговорки: «Тише едешь, дальше будешь», «против рожна не попрешь», и проч., которые выражают собою тактическую мудрость органической эпохи, не выносящей «перепрыгивания через этапы». Когда же объективные предпосылки созрели, тогда ключ ко всему историческому процессу передается в руки субъективного фактора, то есть партии. Оппортунизм, сознательно или бессознательно живущий внушениями прошлой эпохи, всегда склонен к недооценке роли субъективного фактора, то есть значения партии и революционного руководства. Это сказалось полностью в дискуссиях по поводу уроков немецкого Октября, по поводу Англо-русского комитета и китайской революции. Во всех этих случаях, как и в других, менее значительных, оппортунистическая тенденция выступала, как линия, непосредственно рассчитывающая на «массы» и потому пренебрегающая «верхушечными» вопросами революционного руководства. Теоретически ложная вообще, такая постановка является гибельной в империалистскую эпоху.

Октябрьская революция явилась результатом особого соотношения классовых сил в России и во всем мире и особого их развития в процессе империалистской войны. Это общее положение азбучно для марксиста. Тем не менее, нет никакого противоречия с марксизмом в постановке такого, например, вопроса: взяли ли бы мы власть в Октябре, если бы Ленину не удалось приехать своевременно в Россию? Многое говорит за то, что могли бы и не взять. Сопротивление на верхах партии — в значительной мере тех самых, кстати сказать, которые определяют нынешнюю политику, — было очень значительно и при Ленине. Оно было бы неизмеримо сильнее без Ленина. Партия могла бы не успеть взять своевременно необходимый курс, а времени было отпущено мало. В такие периоды решают, иногда, несколько дней. Рабочие массы напирали бы снизу с большим героизмом, но без уверенности и сознательно идущего к цели руководства победа была бы маловероятной. Тем временем, сдав немцам Питер и разбив разрозненные пролетарские восстания, буржуазия могла бы упрочить свою власть, вернее всего, в бонапартистской форме, при помощи сепаратного мира с Германией и других мер. Весь ход событий мог бы направиться по другому пути на ряд лет.

В германской революции 1918 года, в венгерской революции 1919 года, в сентябрьском движении итальянского пролетариата в 1920 году, в английской всеобщей стачке 1926 года, в венском восстании 1927 года, в китайской революции 1925—27 годов — на разных ступенях, в разной форме — сказывается одно и то же политическое противоречие всего истекшего десятилетия: объективно зрелой революционной обстановке, зрелой не только в своих социальных основах, но нередко и в боевых настроениях масс, не хватает субъективного фактора, то есть массовой революционной партии, либо же этой партии не хватает дальнозоркого и мужественного руководства.

Разумеется, слабость коммунистических партий и их руководства не с неба свалилась, а является продуктом всего прошлого Европы. Но при нынешней зрелости объективно-революционных противоречий коммунистические партии могли бы развиваться быстрым темпом — разумеется, при наличии правильного руководства Коминтерна, которое ускоряло бы, а не замедляло процесс их созревания. Если противоречие вообще является важнейшей пружиной движения вперед, то сейчас для Коминтерна, по крайней мере его европейской части, главной пружиной исторического движения вперед должно быть ясное понимание противоречия между общей революционной зрелостью (несмотря на приливы и отливы) объективной обстановки и недозрелостью международной партии пролетариата.

Без широкого, обобщенного, диалектического понимания нынешней эпохи, как эпохи крутых поворотов, невозможно действительное воспитание молодых партий, правильное стратегическое руководство классовой борьбой, правильное комбинирование ее тактических приемов и, прежде всего, резкое, смелое, решительное перевооружение при очередном переломе ситуации. А именно два—три дня крутого перелома и решают иногда судьбу международной революции на годы.

Посвященная стратегии и тактике глава проекта говорит о борьбе партии за пролетариат — вообще, о всеобщей стачке и вооруженном восстании — вообще, но совершенно не вскрывает своеобразного характера и внутреннего ритма современной эпохи, без теоретического понимания и политического «ощущения» которого немыслимо действительно революционное руководство.

Вот почему эта глава так педантична, так худосочна, так несостоятельна с начала до конца.

3. Третий Конгресс и вопрос о перманентности революционного процесса — по Ленину и по Бухарину.

В политическом развитии Европы после войны можно наметить три периода: первый — от 1917 по 1921 гг., второй — с марта 1921 г. по октябрь 1923 г., третий — с октября 1923 года до английской всеобщей стачки и, пожалуй, до настоящего момента.

Послевоенное революционное движение масс было совершенно достаточно для того, чтобы опрокинуть буржуазию. Но некому было это сделать. Социал-демократия, возглавлявшая старые организации рабочего класса, приложила все силы к тому, чтоб спасти буржуазный режим. Ожидая в тот период непосредственного завоевания пролетариатом власти, мы рассчитывали на то, что революционная партия быстро созреет в огне гражданской войны. Но сроки не слились. Послевоенная волна схлынула, прежде чем в борьбе с социал-демократией, коммунистические партии выросли и возмужали для руководства восстанием.

В марте 1921 года германская компартия делает попытку использовать падающую волну, чтоб одним ударом опрокинуть буржуазное государство. Руководящей мыслью германского Центрального комитета было: спасти советскую республику (теория социализма в отдельной стране еще не была провозглашена). Оказалось, однако, что для победы недостаточно решимости руководства и недовольства масс; нужен ряд других условий и прежде всего тесная связь руководства с массами и доверие масс к руководству. Этого условия еще не было налицо.

Вехой между первым и вторым периодом был третий конгресс Коминтерна, который установил недостаточность у коммунистических партий политических и организационных ресурсов для завоевания власти и выдвинул лозунг «к массам», то есть к завоеванию власти через предварительное завоевание масс, на основе их повседневной жизни и борьбы. Ибо в условиях революционной эпохи массы, хоть и по иному, но живут повседневной жизнью.

Эта установка встретила на конгрессе ярое сопротивление, теоретическим вдохновителем которого был Бухарин. Он стоял тогда на точке зрения своей, не марксовой, перманентной революции: так как капитализм исчерпал себя, то нужно непрерывное революционное наступление, чтобы добиться победы. Позиция Бухарина всегда исчерпывается такого рода силлогизмами.

Бухаринской теории «перманентной» революции, согласно которой в революционном процессе немыслимы никакие перерывы, застойные периоды, отступления, переходные требования и пр., — я, разумеется, никогда не разделял. Наоборот, я боролся против этой карикатуры на перманентную революцию с первых же дней Октября.

Когда я, как и Ленин, говорил о несовместимости Советской России с миром империализма, я имел в виду великую стратегическую кривую, а не ее тактические изгибы. Наоборот, Бухарин, до того, как он перешел в свою противоположность, неизменно развивал схоластическую карикатуру на марксово понимание непрерывной революции. Бухарин считал во всю эпоху «левого коммунизма», что революция не допускает ни отступлений, ни временных сделок с врагом. После того, как вопрос о Брестском мире, где моя позиция не имела с бухаринской ничего общего, был оставлен далеко позади, Бухарин вместе со всем тогдашним ультра-левым крылом Коминтерна вел линию мартовских дней 1921 г. в Германии, считая, что без «электризированья» пролетариата в Европе, без новых и новых революционных вспышек, советской власти грозит неминуемая гибель. Сознание несомненных опасностей, стоявших перед советской властью, не помешало мне, рука об руку с Лениным, вести на 3-м конгрессе Коминтерна непримиримую борьбу против этой путчистской пародии на марксово понимание перманентной революции. На 3-м конгрессе мы десятки раз повторяли нетерпеливым левым: не спешите нас спасать, этим вы только погубите себя, а значит и нас; идите дорогой систематической борьбы за массы, чтобы прийти к борьбе за власть; нам нужна ваша победа, а не ваша готовность драться в неблагоприятных условиях; мы в Советской Республике продержимся на основах НЭП’а и продвинемся вперед; вы еще успеете своевременно прийти нам на помощь, если подготовите свои силы и используете благоприятную обстановку.

Хотя дело и происходило после Х съезда, запретившего фракции, однако Ленин взял на себя инициативу создания головки новой фракции для борьбы против сильной тогда ультра-левизны, и на наших узких совещаниях Ленин ребром ставил вопрос о том, какими путями повести дальнейшую борьбу, если III конгресс займет бухаринскую позицию. Наша тогдашняя «фракция» не развернулась только потому, что противники сильно «свернулись» уже во время конгресса.

Больше других загибал влево от марксизма, разумеется, Бухарин.На том же 3-м конгрессе и после него, он вел борьбу против развивавшейся мною мысли о неизбежности повышения экономической конъюнктуры в Европе, причем после ряда поражений пролетариата, я от этого неизбежного повышения конъюнктуры ждал не удара по революции, а наоборот, нового толчка революционной борьбе. Бухарин, стоявший на точке зрения своей схоластической перманентности как экономического кризиса, так и революции в целом, вел против меня по этой линии длительную борьбу, пока факты не заставили его, с большим, как всегда, запозданием, признать, что он ошибался.

На III и IV конгрессах Бухарин боролся против политики единого фронта и переходных требований, исходя из своего механического понимания перманентности революционного процесса.

Борьбу этих двух тенденций — марксистского, синтетического понимания непрерывного характера пролетарской революции и схоластической пародии на марксизм, которая была отнюдь не только индивидуальной особенностью Бухарина, эту борьбу можно проследить на целом ряде других вопросов, как крупных, так и малых. Но не к чему: по существу сегодняшняя позиция Бухарина, есть та же ультра-левая схоластика «перманентной революции», только вывернутая наизнанку. Если, примерно, до 1923 г., Бухарин считал, что без перманентного экономического кризиса и перманентной гражданской войны в Европе Советская Республика погибнет, то теперь он открыл рецепт построения социализма без международной революции вообще. Вывернутая наизнанку бухаринская перманентность не стала от этого лучше, тем более, что слишком часто нынешние руководители Коминтерна сочетают с оппортунизмом сегодняшней позиции авантюризм вчерашней, — и наоборот.

Третий конгресс был большой вехой. Его поучения живы и плодотворны до сегодняшнего дня. Четвертый конгресс только конкретизировал их. Лозунг 3-го конгресса не просто гласил к массам, а к власти через предварительное завоевание масс. После того, как в течение всего Конгресса руководимая Лениным фракция (Ленин демонстративно называл ее «правым» крылом) несговорчиво одергивала Конгресс назад, Ленин собрал в конце конгресса частное совещание, на котором пророчески предупредил: помните, что дело идет только о хорошем разбеге для революционного прыжка; борьба за массы — для борьбы за власть.

События 1923 года показали, что эта ленинская позиция не была усвоена не только «руководимыми», но и многими из руководителей.

4. Германские события 1923 г. и уроки Октября.

Переломным пунктом, открывающим послеленинский период развития Коминтерна, являются немецкие события 1923 года. Оккупация Рура французскими войсками (в начале 1923 года) означала рецидив военного хаоса в Европе. Хотя этот второй приступ болезни был несравненно слабее, чем первый, но так как он обрушивался на вконец истощенный организм Германии, то следовало с самого начала ожидать острых революционных последствий. Руководство Коминтерна не учло этого своевременно. Германская компартия все еще продолжала стоять под односторонне усвоенным лозунгом III конгресса, который твердо свернул ее с угрожающего ей путчистского пути. Выше уже сказано, что самое трудное для революционного руководства в нашу эпоху крутых поворотов, это суметь в нужный момент прощупать пульс политической обстановки, уловить ее крутой перелом и своевременно дать твердый поворот рулю. Такие качества революционного руководства не даются одним только фактом присяги каждому очередному циркуляру Коминтерна: они завоевываются при наличии необходимых теоретических предпосылок, путем самостоятельного опыта и подлинной самокритики. Крутой поворот от тактики мартовских дней 1921 года к систематической революционной работе в печати, на собраниях, в профсоюзах и в парламенте, дался не легко. После того, как кризис поворота был преодолен, выросла опасность развития новой односторонности прямо противоположного характера. Повседневная борьба за массы поглощает все внимание, вырабатывает свою тактическую рутину и отвлекает взор от стратегических задач, вытекающих из изменений объективной обстановки.

Летом 1923 года внутреннее положение Германии, особенно в связи с крахом тактики пассивного сопротивления, приняло катастрофический характер. Становилось совершенно ясным, что немецкая буржуазия лишь в том случае найдет выход из «безвыходного» положения, если коммунистическая партия не поймет своевременно, что положение буржуазии «безвыходно» и не сделает для себя из этого необходимых революционных выводов. Но именно коммунистическая партия, в руках которой был ключ, открыла этим ключом ворота для буржуазии.

Почему германская революция не привела к победе? Причины целиком в тактике, а не в условиях. Мы имели тут классический пример упущенной революционной ситуации. Повести германский пролетариат после всего, что он пережил за последние годы, в решающий бой можно было лишь в том случае, если бы он убедился, что на этот раз вопрос ставится ребром, и что коммунистическая партия проделала этот поворот неуверенно и с чрезвычайным запозданием. Не только правые, но и левые, несмотря на острую борьбу друг с другом, до сентября—октября довольно фаталистически относились к процессу развития революции.

Разбирать сейчас задним числом насколько «обеспечено» было бы завоевание власти при правильной политике, достойно педанта, а не революционера. Ограничимся приведением на этот счет одного прекрасного, хоть и чисто случайного, ибо единственного, свидетельства «Правды», которому противоречили все остальные рассуждения газеты.

«Если коммунисты в мае 1924 года, при некоторой стабилизации марки, при известном укреплении буржуазии, при переходе средних слоев и мелкой буржуазии к националистам, после глубокого кризиса партии, после тяжелого поражения пролетариата, если после всего этого коммунисты могли собрать 3.700.000 голосов, то ясно, что в октябре 1923 года при небывалом кризисе хозяйства при полном разложении средних слоев, при страшнейшей путанице в рядах с. д. на фоне сильных и резких противоречий внутри самой буржуазии и небывалого боевого настроения пролетарских масс в промышленных центрах, — компартия имела на своей стороне большинство населения, могла и должна была бороться и имела все шансы на успех» («Правда», 25 мая 1924 года).

И еще приведем слова неизвестного нам немецкого делегата на V конгрессе:

«Нет в Германии ни одного сознательного рабочего, который не знал бы, что партия должна была бы тогда войти в бой, а не избежать его. О самостоятельной роли партии руководители КПГ забыли; это одна из главных причин октябрьского поражения» («Правда», 24 июня 1924 г.).

Что происходило в течение 1923 года, особенно второй его половины, на верхах германской компартии и Коминтерна, об этом рассказано в дискуссиях многое, однако, далеко не всегда в соответствии с тем, что было. Особенно напутал в этих вопросах Куусинен, который в 1924—26 гг. имел своей задачей доказывать, что руководство Зиновьева было спасительным, подобно тому, как с такого-то числа 1926 г. стал доказывать, что руководство Зиновьева было гибельным. Необходимый авторитет для такого рода ответственных суждений сообщает Куусинену тот факт, что сам он в 1918 году сделал все, что было в его скромных силах, чтобы загубить революцию финляндского пролетариата.

Попытка навязать мне задним числом солидарность с линией Брандлера делалась не раз: в СССР — замаскированно, ибо тут многие знали, как обстояло дело; в Германии — открыто, ибо там никто ничего не знал. Совершенно случайно в моих руках имеется печатный осколок той напряженной идейной борьбы, которая велась в нашем ЦК по вопросам германской революции. В материалах к январской конференции 1924 года Политбюро прямо обвиняло меня в недоверчиво-враждебном отношении к немецкому ЦК в период, предшествовавший его капитуляции. Вот что в этих материалах рассказывается:

«…Тов. Троцкий, раньше, чем покинуть заседание ЦК (сентябрьский пленум 1923 г.), произнес глубоко взволновавшую всех членов ЦК речь о том, будто бы ЦК германской компартии проникнут фатализмом, ротозейством и т.п. В связи с этим, заявил тов. Троцкий, германская революция обречена на гибель. Речь эта произвела угнетающее впечатление на всех присутствующих. Но громадное большинство товарищей считало, что эта филиппика связана с посторонним германской революции эпизодом (?!), бывшим на пленуме ЦК, и не соответствует объективному положению вещей» (Материалы к конференции РКП, январь 1924 г., стр. 14, подчеркнуто нами).

Как бы ни объясняли члены ЦК мое предупреждение, не первое по счету, оно было продиктовано только заботой о судьбе германской революции. К несчастью, оно подтвердилось целиком, в частности и потому, что большинство ЦК руководящей партии, по собственному признанию, не поняло своевременно, что предупреждение вполне «соответствует объективному положению вещей». Конечно, я предлагал не смену брандлеровского ЦК наспех, каким-либо другим, — накануне решающих событий такая смена была бы чистейшим авантюризмом, — я предлагал с лета 1923 года более своевременную и решительную установку в вопросе о переходе к вооруженному восстанию и соответственную мобилизацию сил в помощью германскому Центральному Комитету. Позднейшая попытка подкинуть мне солидарность с линией брандлеровского ЦК, ошибки которого отражали лишь общие ошибки руководства Коминтерна, вызывалась главным образом тем, что уже после капитуляции германской партии я восставал против превращения Брандлера в козла отпущения, хотя — вернее потому что — оценивал германское поражение неизмеримо серьезнее, чем большинство ЦК. В этом случае, как и в других, я восставал против недопустимой системы, которая непогрешимость центрального руководства оплачивает периодическими свержениями национальных центров, подвергающихся при этом дикой травле и даже изгнанию из партии.

В написанных мною под впечатлением капитуляции немецкого ЦК «Уроках Октября» я развивал ту мысль, что в условиях нынешней эпохи революционная ситуация может быть в течение нескольких дней упущена на ряд лет. Эту мысль называли — трудно поверить — «бланкизмом» и «индивидуализмом». Бесчисленные статьи, написанные против «Уроков Октября», обнаружили, как основательно забыт опыт Октябрьского переворота, и как мало вошли в сознание его уроки. Сдвигать ответственность на «массы» за ошибки руководства или преуменьшать значение руководства вообще, чтобы тем смягчать вину его, — это и есть типично меньшевистская повадка, вытекающая из неспособности диалектического понимания «надстройки» вообще, надстройки над классом, какою является партия, надстройкой над партией, в виде ее руководящего центра. Бывают эпохи, когда Маркс с Энгельсом не могут подстегнуть историческое развитие ни на вершок вперед; бывают эпохи, когда люди много меньшего размера, стоящие у руля, могут задержать развитие международной революции на ряд лет.

Делавшиеся за последнее время попытки изобразить дело так, будто я отказался от «Уроков Октября» совершенно нелепы. Правда, я «признал» одну второстепенную «ошибку»: во время писания «Уроков Октября», то есть летом 1924 года мне казалось, что Сталин занимал осенью 1923 года более левую, то есть лево-центристскую, позицию по сравнению с Зиновьевым. Я не был посвящен во внутреннюю жизнь группы, игравшей роль тайного центра аппарата фракции большинства. Опубликованные после раскола этой фракционной группы документы, в частности чисто-брандлерианское письмо Сталина к Зиновьеву и Бухарину, убедили меня в неправильности моей оценки личных группировок, не имеющей, однако, никакого отношения к сущности поставленных проблем. Да и личная ошибка не так уж велика: центризм способен, правда, на большие зигзаги влево, но, как снова показала эволюция Зиновьева, совершенно неспособен на сколько-нибудь систематическую революционную линию.

Развитые мною в «Уроках Октября» мысли сохраняют полностью свою силу и сейчас. Более того, после 1924 г. они находили новые и новые подтверждения.

Среди многих трудностей пролетарского переворота есть одна совершенно определенная, конкретная, специфическая: она вытекает из положения и задач партийно-революционного руководства. При резком повороте событий даже самые революционные партии рискуют отстать и противопоставить вчерашние лозунги и приемы борьбы новым задачам и новым потребностям. А более резкого поворота событий, чем тот, который создает необходимость вооруженного восстания пролетариата, вообще не может быть. Здесь и возникает опасность несоответствия между партийным руководством, между политикой партии в целом и между поведением класса и требованиями обстановки. При сравнительно медленном движении политической жизни такие несоответствия выравниваются, хоть и с ущербом, но без катастрофы. А в периоды острых революционных кризисов не хватает как раз времени для того, чтобы устранить несоответствие и, так сказать, выровнять фронт под огнем. Периоды высшего обострения революционного кризиса бывают, по самой своей природе, быстротечными. Несоответствие между революционным руководством (шатания, колебания, выжидательность под бешеным напором буржуазии) и объективными задачами может иногда в течение нескольких недель и даже дней привести к катастрофе, к утрате того, что было подготовлено годами работы.

Разумеется, несоответствие между руководством и партией, или партией и классом может иметь и противоположный характер: это когда руководство обгоняет развитие революции, принимая пятый месяц беременности за девятый. Наиболее яркий пример такого несоответствия наблюдался в Германии в марте 1921 года. Там мы имели в партии крайнее проявление «детской болезни левизны», и как результат — путчизм (революционный авантюризм). Эта опасность вполне реальна и для будущего. Уроки третьего конгресса Коминтерна сохраняют поэтому всю свою силу. Но немецкий опыт 1923 года показал нам с жестокой наглядностью противоположную опасность: обстановка созрела, а руководство отстает. Пока руководство успеет выравняться по обстановке, меняется обстановка: массы отливают и резко ухудшается соотношение сил.

В немецком поражении 1923 года было, конечно, много национального своеобразия, но были и глубоко типические черты, которые знаменуют общую опасность. Ее можно назвать кризисом революционного руководства накануне перехода к вооруженному восстанию. Низы пролетарской партии, по самой природе своей, гораздо менее восприимчивы к давлению буржуазного общественного мнения. Известные же элементы партийных верхов и среднего партийного слоя будут неизбежно, в большей или меньшей мере, поддаваться материальному и идейному террору буржуазии в решающий момент. Отмахиваться от этой опасности нельзя. Конечно, против нее нет какого-либо спасительного средства, пригодного на все случаи. Но первый шаг борьбы с опасностью — понять ее источник и природу. Неизбежное появление или развитие правой группировки в каждой коммунистической партии в «пред-октябрьский» период отражает, с одной стороны, величайшие объективные трудности и опасности «прыжка», а с другой — бешеный напор буржуазного общественного мнения. В этом суть и смысл правой группировки. Именно поэтому неизбежно возникновения в коммунистических партиях колебаний и шатаний в тот именно момент, когда они более всего опасны. У нас в 1917 году, колебания охватили на верхах меньшинство и были, благодаря суровой энергии Ленина, преодолены. В Германии колебалось руководство в целом, это передавалось партии, а через нее — классу. Революционная ситуация оказалась упущенной. В Китае центр противодействовал борьбе рабочего класса и крестьянской бедноты за власть. Все это не последние кризисы руководства в наиболее решающие исторические моменты. Свести эти неизбежные кризисы к минимуму — одна из важнейших задач каждой коммунистической партии и Коминтерна в целом. Достигнуть этого можно лишь поняв октябрьский опыт 1917 года, политическое содержание тогдашней правой оппозиции внутри нашей партии, в сопоставлении с опытом германской партии в 1923 году.

В этом и состоит смысл «Уроков Октября».

5. Коренная стратегическая ошибка V Конгресса.

Начиная с конца 1923 года, мы имели ряд документов Коминтерна и ряд устных заявлений его руководителей «об ошибке темпа» осенью 1923 года с неизбежными ссылками на Маркса, который-де тоже ошибся в сроках. При этом сознательно не указывалось, состояла ли коминтерновская «ошибка темпа» в недооценке или, наоборот, в переоценке близости критического момента захвата власти. Согласно режиму двойной бухгалтерии, успевшему за последние годы стать традицией руководства, оставлялось свободное место и для одного, и для другого истолкования.

Не трудно, однако, из всей политики Коминтерна в тот период сделать вывод, что в течение 1924 и доброй доли 1925 гг. руководство Коминтерна стояло на той точке зрения, что кульминационный пункт германского кризиса еще впереди. Ссылка на Маркса была, поэтому, вряд ли уместна. Если, благодаря дальнозоркости, Марксу и приходилось иногда видеть надвигающуюся революцию ближе, чем она есть, то с ним никогда не случалось, чтобы он не узнал революцию в лицо, когда она подошла вплотную, или чтобы он затем упорно принимал за лицо противоположную часть, когда революционная ситуация успевала повернуться спиной.

На 13-й конференции РКП, пуская в оборот двусмысленную формулу об ошибке в темпе» Зиновьев заявлял:

«И ЦК и Коминтерн должны вам сказать, что при повторении подобных событий, в такой же обстановке, нам пришлось бы сделать то же» («Правда», 25 января 1924 года № 20).

Это обещание звучало, как угроза.

20-го февраля 1924 года Зиновьев заявляет на конференции МОПРа, что во всей Европе положение такое

«что там нельзя ожидать даже кратковременной полосы, даже внешнего пацифизма, какого-нибудь замирания… Европа входит в полосу решающих событий… Германия, по-видимому, идет к обостренной гражданской войне…» («Правда», 2 февраля 1924 года).

В начале февраля 1924 года, президиум ИККИ, в постановлении об уроках германских событий, говорит:

«КПГ не должна снимать с порядка дня вопроса о восстании и завоевании власти. Наоборот (!) этот вопрос должен стоять перед нами во всей своей конкретности и неотложности» («Правда», 7 февраля 1924 года).

26 марта 1924 года ИККИ писал в обращении к германской компартии:

«Ошибка в оценке темпа событий (какая? Л. Т.), имевшая место в октябре 1923 года, причинила массу трудностей нашей партии. Но все же это только эпизод. Основная оценка остается прежней» («Правда», 20 апреля, 1924 года, подчеркнуто нами).

Из всего этого ИККИ делал вывод:

«…что германская компартия должна по-прежнему со всей силой продолжать дело вооружения рабочих…» («Правда», 19 апреля 1924 года).

Величайшая историческая драма 1923 года, — сдача грандиозной революционной позиции без боя, — оценивалась через полгода как эпизод. «Только эпизод!» Тягчайшими последствиями этого «эпизода» Европа живет до сегодняшнего дня. Тот факт, что Коминтерн мог четыре года не созывать своего конгресса, как и факт последовательных разгромов левого крыла в самом Коминтерне, представляют в одинаковой степени результат «эпизода» 1923 года.

Пятый конгресс заседал через восемь месяцев после поражения германского пролетариата, когда все последствия катастрофы уже явно проступали наружу. Тут нужно было даже не столько предвидеть, что будет, сколько видеть то, что есть. Основные задачи пятого конгресса состояли в том, чтобы, во-первых, ясно и беспощадно назвать поражение по имени и вскрыть его «субъективную» причину, не позволяя никому прятаться за объективные условия; во-вторых, установить наступление нового этапа, когда массы будут в течение известного времени неизбежно отливать, социал-демократия расти, компартия — терять влияние; в-третьих, подготовить к этому Коминтерн, чтобы он не был застигнут врасплох, и вооружить его необходимыми методами оборонительных боев и организационного закрепления до нового перелома обстановки.

По всем этим вопросам конгресс занял позицию прямо противоположного характера.

Зиновьев так определил на Конгрессе смысл того, что произошло в Германии:

«Мы ждали германской революции, а она не пришла» («Правда», 22 июня 1924 года).

На самом деле революция вправе была ответить: я-то пришла, но вы, господа, опоздали на свиданье.

Руководители конгресса считали, заодно с Брандлером, что мы «переоценили» положение, тогда как в действительности «мы» слишком поздно и слишком слабо оценили его. Зиновьев легко мирился со своей мнимой «переоценкой». Главную беду он видел в другом.

«Переоценка положения — это еще не самое худшее. Хуже то, что как это показал пример Саксонии, в рядах нашей партии оказалось много пережитков социал-демократизма» («Правда», 24 июня 1924 г.).

Зиновьев не видел катастрофы и он был не один. С ним вместе весь пятый конгресс прошел по существу мимо величайшего поражения мировой революции. Немецкие события разбирались, главным образом, под углом зрения политики коммунистов… в саксонском ландтаге. В своей резолюции конгресс одобрил Исполком за то, что тот

«осудил оппортунистическое поведение германского ЦК и прежде всего искажение тактики единого фронта во время саксонского правительственного опыта» («Правда», 29 июня 1924 года).

Это, примерно, то же самое, что осудить убийцу «прежде всего» за то, что, войдя в дом к жертве, он не снял шляпы.

Саксонский опыт, — настаивал Зиновьев, — создал новое положение. Это грозило началом ликвидации революционной тактики Коминтерна». («Правда», 24 июня 1924 года).

А так как «саксонский опыт» осужден, Брандлер смещен, то следует простой переход к очередным делам.

«Общие политические перспективы, — говорит Зиновьев и с ним Конгресс, — в основном остаются прежними. Положение чревато революцией. Новые классовые битвы уже опять в ходу, идет гигантская борьба…» и пр. («Правда», 24 июня 1924 года).

Как непрочна и ненадежна та «левизна», которая отцеживает комаров и безмятежно проглатывает верблюдов.

Тех, кто глядел на обстановку зрячими глазами и выдвигал значение октябрьского поражения на первый план, кто указывал на неизбежность длительной эпохи революционного отлива и временного упрочения («стабилизация») капитализма — со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями, — руководители V конгресса пытались заклеймить, как оппортунистов и ликвидаторов революции. В этом Зиновьев и Бухарин видели главную свою задачу. Рут Фишер вместе с ними недооценивавшая прошлогоднего поражения, усматривала у русской оппозиции

«утерю перспективы мировой революции, отсутствие веры в близость германской и европейской революции, безнадежный пессимизм, ликвидацию европейской революции…» и пр. («Правда», 25 июня 1924 года).

Незачем пояснять, что наиболее непосредственные виновники поражений больше всего кричали против «ликвидаторов», то есть тех, которые поражения не хотели называть победами. Так, Коларов громил Радека, осмелившегося считать поражение болгарской партии решающим.

«Ни в июне, ни в сентябре поражение партии не было решающим. Компартия Болгарии крепка и готовится к новым боям». (Речь тов. Коларова на V конгрессе).

Вместо марксистского анализа поражений — безответственное бюрократическое бахвальство по всей линии. Между тем большевистская стратегия несовместима с самодовольно-бездушной коларовщиной.

В работе V конгресса было немало верного и необходимого. Борьба против стремившихся поднять голову правых тенденций была безусловно неотложна. Но эта борьба сбивалась, запутывалась, и искажалась ложной в корне оценкой положения, вследствие чего смешивались все карты и в лагерь правых зачислялись те, которые просто лучше и яснее видели вчерашний, сегодняшний и завтрашний день. Если бы на III конгрессе победили тогдашние левые, то Ленин — по тем же самым причинам — был бы зачислен в правое крыло, совместно с Леви, Кларой Цеткин и другими. Идейная смута, порожденная ложной политической ориентировкой V конгресса, стала в дальнейшем источником новых великих бед.

Политическая оценка конгресса была целиком перенесена и на экономику. Уже успевшие обнаружиться симптомы экономического упрочения немецкой буржуазии отрицались или игнорировались. Варга, который всегда сервирует экономические факты применительно к господствующей на сей день политической тенденции, докладывал и на этот раз, что

«перспективы к оздоровлению капитализма не существует» (V конгресс. «Правда», 28 июня 1924 г.).

Через год, когда «оздоровление» было с запозданием переименовано в «стабилизацию», Варга старательно открыл ее… задним числом. Оппозиция к тому времени уже подпала под обвинение в непризнании стабилизации, ибо она осмелилась констатировать наступление ее на полтора года ранее, а в 1925 году уже намечала тенденции, ее подмывающие. («Куда идет Англия?»).

Основные политические процессы и идейные группы V конгресс видел в кривом зеркале ложной ориентировки: отсюда-то и родилась резолюция, зачислявшая русскую оппозицию в «мелко-буржуазный уклон». История по-своему исправила эту ошибку, заставив Зиновьева, главного обвинителя на V конгрессе, гласно признать через два года, что центральное ядро оппозиции 1923 г. было право в основных вопросах борьбы.

Из коренной стратегической ошибки V конгресса вытекало с необходимостью непонимание процессов, происходивших в германской и международной социал-демократии. На конгрессе только и речи было об ее упадке, распаде, крушении. Ссылаясь на результаты последних парламентских выборов, давших компартии 3.700.000 голосов, Зиновьев говорил:

«Если мы в Германии в области парламентаризма имеем пропорцию 62 коммуниста на 100 социал-демократов, то это для всякого должно служить доказательством того, как мы близки к завоеванию большинства германского рабочего класса». («Правда», 22 июня 1924 г.).

Зиновьев совершенно не понимал динамики процесса: влияние компартии в этот и следующие годы не росло, а падало; 3.700.000 голосов были лишь внушительным остатком того решающего влияния, какое партия имела в конце 1923 года на большинство германского пролетариата; при дальнейших проверках эта цифра неизбежно должна была падать.

Между тем социал-демократия, расползавшаяся, как гнилая рогожа, в течение 1923 года, после поражения революции в конце 1923 года наоборот систематически оправлялась, поднималась, росла, в значительной мере за счет коммунизма. Так как мы это предвидели, — как можно было это не предвидеть?!, — то предвиденье наше относили за счет нашего «пессимизма». Нужно ли еще доказывать теперь, после последних майских выборов, на которых социал-демократия получила свыше 9 миллионов голосов, что правы были мы, когда в начале 1924 года говорили и писали о неизбежности на известный период возрождения социал-демократии, и грубо ошибались те «оптимисты», которые пели ей тогда отходную. Грубо ошибался прежде всего V конгресс Коминтерна.

Вторая молодость социал-демократии, обнаруживающая все черты собачьей старости, разумеется, не прочна. Гибель социал-демократии неизбежна. Но сроки этой гибели нигде не установлены. Они зависят и от нас. Чтоб эти сроки приблизить, надо уметь глядеть фактам в лицо, своевременно распознавать переломы политической обстановки, поражения называть поражениями, учиться предвидеть завтрашний день.

Если немецкая социал-демократия сегодня представляет еще многомиллионную силу, притом именно в рабочем классе, то непосредственные причины тому две: капитулянтское поражение германской компартии осенью 1923 года — во-первых; ложная стратегическая ориентировка V конгресса — во-вторых.

Если в январе 1924 года избирательное соотношение коммунистов и социал-демократов было почти как 2:3, то через четыре с половиной года соотношение ухудшилось, оказавшись несколько большим, чем 1:3, то есть мы за этот период, взятый в целом, не приблизились, а отдалились от завоевания большинства в рабочем классе. И это, несмотря на несомненное усиление нашей партии за последние года, которое — при правильной политике — может и должно стать исходным моментом действительного завоевания большинства.

Мы еще остановимся в дальнейшем на политических последствиях позиции V конгресса. Но разве не ясно уже сейчас, что нельзя говорить всерьез о большевистской стратегии, не умея охватить как основную кривую нашей эпохи в целом, так и отдельные ее изгибы, имеющие в каждый данный момент такое же значение для руководства партии, как повороты пути для машиниста на паровозе: дать полный ход на крутом повороте, значит непременно попасть под откос.

Между тем, всего лишь несколько месяцев тому назад, «Правда» с большей или меньшей членораздельностью признала правильность той именно оценки, какую мы дали еще в конце 1923 года. 28 января этого года «Правда» писала:

«Полоса некоторой (!) апатии и придавленности, наступившая после поражения 1923 года и позволившая германскому капиталу укрепить свои позиции, начинает проходить».

«Некоторая» придавленность, начавшаяся с осени 1923 года, начинает проходить только в 1928 году. Эти слова, появившиеся на свет с запозданием на четыре года, представляют собою беспощадное осуждение ошибочной ориентировки, данной V-м конгрессом, но также и той системы руководства, которая не вскрывает и не освещает сделанные ошибки, а покрывает их, увеличивая радиус идейной смуты.

Проект программы, который не дает оценки ни событиям 1923 года, ни коренной ошибке V-го конгресса, тем самым поворачивает попросту спину действительным вопросам революционной стратегии пролетариата в империалистическую эпоху.

6. «Демократически-пацифистская эра» и фашизм.

Капитуляция германского коммунизма осенью 1923 года, устранение грозной пролетарской опасности с минимальными издержками гражданской войны, неизбежно ослабляли не только позиции компартии, но и позиции фашизма. Гражданская война, хотя бы и победоносная, подрывает условия капиталистической эксплуатации. Мы тогда же, то есть с конца 1923 года, выступали против преувеличения сил германского фашизма и его опасности и настаивали на том, что фашизм будет оттираться на задворки, в то время как политическую авансцену будет во всей Европе занимать в течение известного периода демократически-пацифистские группировки: левый блок во Франции, рабочая партия в Англии, а усиление их будет, в свою очередь, давать толчок новому росту германской социал-демократии. Вместо того, чтобы понять этот неизбежный процесс и организовать борьбу по новой линии фронта, официальное руководство продолжало отождествлять фашизм с социал-демократией и предрекать их совместную гибель в предстоящей вскоре гражданской войне.

С вопросом о фашизме и социал-демократии была теснейшим образом связана проблема взаимоотношений Соединенных Штатов и Европы. Только поражение немецкой революции в 1923 году дало возможность американскому капиталу приступить вплотную к реализации своих планов по «мирному» (пока) закабалению Европы. В этих условиях надо было американскую проблему поставить во весь рост. Между тем, руководство V-го конгресса попросту прошло мимо нее. Оно целиком исходило из внутри-европейской ситуации, не замечая, что длительная отсрочка европейской революции сразу передвигала ось мировых отношений в сторону наступления Америки на Европу. Наступление это принимало характер экономического «укрепления» Европы, ее нормализации, пацификации и «оздоровления» демократических начал. Не только разоренный мелкий буржуа, но и рядовой рабочий говорил себе: если компартия не сумела дать победы, то может быть социал-демократия даст — не победу, нет, этого от нее не ждут, а кусок хлеба, через оживление промышленности при помощи американского золота. Нужно было понять, что гнуснейшая фикция американского пацифизма, на подкладке доллара — после поражения немецкой революции — должна стать и становилась крупнейшим политическим фактором в жизни Европы. На этих дрожжах поднималась германская социал-демократия, но в значительной мере, также, и французские радикалы и английская рабочая партия.

Надо было, в противовес этому новому вражескому фронту, показать, что буржуазная Европа сможет жить и держаться только как финансовый вассал Соединенных Штатов, что пацифизм этих последних означает стремление посадить Европу на голодный паек. Но вместо того, чтобы именно эту перспективу сделать исходной позицией для борьбы против социал-демократии, с ее новой религией американизма, руководство Коминтерна направило острие в противоположную сторону: нам была приписана глупенькая теория нормализованного империализма, без войн и революций, на американском пайке.

Еще на том февральском заседании, на каком президиум ИККИ — за четыре месяца до конгресса — ставил в порядок дня немецкой партии вооруженное восстание, «во все конкретности и неотложности», он давал следующую оценку положения во Франции, которая как раз шла тогда навстречу «левым» парламентским выборам.

«Это (предвыборное) оживление касается также самых захудалых и ничтожных партий и мертвых политических групп. Под лучами приближающихся выборов ожила и развернулась социалистическая партия…» («Правда», 7 февраля 1924 г.).

В то время, как во Франции явно надвигалась волна мелкобуржуазной пацифистской левизны, захватывавшей и широкие круги рабочих, ослаблявшей одновременно как партию пролетариата, так и фашистские отряды капитала, словом, победа «левого блока», руководство Коминтерна исходило из прямо противоположной перспективы, начисто отрицало возможность полосы пацифизма и, накануне майских выборов 1924 года, говорило о французской социалистической партии, то есть левофланговой носительнице мелкобуржуазного пацифизма, как об уже «мертвой политической группе». В особом письме в делегацию ВКП(б), мы тогда же протестовали против этой легкомысленной оценки социал-патриотической партии. Тщетно! Руководство Коминтерна упорно считало «левизной» закрывание глаз на факты. Отсюда возникла та искаженная, перекошенная и засоренная, как всегда в последние годы, полемика о демократическом пацифизме, которая внесла столько смуты в сознание партий Коминтерна. Представителей оппозиции обвиняли в пацифистских предрассудках — только потому, что мы не разделяли предрассудков руководства Коминтерна, и своевременно предвидели, что поражение германского пролетариата без боя, неизбежно вызовет на сцену — после кратковременного усиления фашистских тенденций — мелко-буржуазные партии и усилит социал-демократию.

Выше уже упомянуто, что на конференции МОПРа, месяца за три-четыре до победы рабочей партии в Англии, левого блока во Франции, Зиновьев, явно полемизируя против меня заявлял:

«Почти во всей Европе положение такое, что там нельзя ожидать даже кратковременной полосы, даже внешнего пацифизма, какого-нибудь замирания… Европа входит в полосу решающих событий… «Германия, по-видимому, идет к обостренной гражданской войне.» («Правда», 2 февраля 1924 г.).

Зиновьев, по-видимому, совершенно забыл, что еще на IV конгрессе в 1923 г. мне удалось в комиссии, при довольно упорном противодействии самого Зиновьева и Бухарина, включить в резолюцию конгресса поправку (значительно, правда, скомканную) о предстоящем наступлении «пацифистско-демократической» эры, в качестве вероятного этапа на пути политического упадка буржуазного государства и в качестве преддверия к господству коммунизма или фашизма.

На V конгрессе, собравшемся уже после возникновения «левых» правительств в Англии и Франции, Зиновьев весьма кстати вспомнил о моей поправке и огласил ее:

«Международное политическое положение в настоящий момент характеризуется фашизмом, осадным положением и растущей волной белого террора против пролетариата. Но это не исключает возможности того, что в ближайшем будущем в странах, имеющих наибольшее значение, открытая буржуазная реакция сменится «демократическо-пацифистской эрой».

Зиновьев с удовлетворением прибавил к этой цитате:

«Это было сказано в 1922 году. Таким образом, полтора года тому назад демократическо-пацифистская эра была определенно предсказана Коминтерном». («Правда», 22 июня 1924 г.).

Что верно, то верно. Прогноз, который долго вменялся мне в вину как «пацифистский» уклон (как мой уклон, а не уклон развития), пригодился на V конгрессе в медовые недели министерств Макдональда и Эррио. Так, к несчастью, обстояло дело по части прогнозов вообще.

К этому надо прибавить, что Зиновьев и большинство V конгресса слишком буквально усвоили старую перспективу «пацифистско-демократической эры», как этапа на пути капиталистического распада. Зиновьев так и провозглашал на V конгрессе: «Демократическо-пацифистская эра — признак распада капитализма». И в заключительном слове снова:

«Я повторяю, что именно демократически-пацифистская эра является признаком упадка и неизлечимого кризиса его» («Правда», 1 июля 1924 г.).

Это было бы верно, если бы не было рурского кризиса, если бы развитие шло более планомерно, без этого исторического «скачка». Это было бы вдвойне верно, если бы германский пролетариат одержал в 1923 году победу. Режим Макдональда и Эррио означал бы в этом случае только английскую и французскую «керенщину». Но произошел рурский кризис, поставивший ребром вопрос о том, кому быть хозяином в доме. Германский пролетариат не победу одержал, а потерпел решающее поражение, притом в такой форме, которая должна была в наивысшей степени ободрить и укрепить германскую буржуазию. Вера в революцию была подорвана во всей Европе на ряд лет. В этих условиях правительства Макдональда и Эррио отнюдь не означали ни керенщины, ни вообще распада буржуазии, — они могли и должны были стать только недолговечными предтечами более серьезных, крепких, уверенных в себе буржуазных правительств. V конгресс не понял этого, ибо, не оценив размеров немецкой катастрофы и сведя ее к вопросу о комедии в саксонском ландтаге, он не уяснил себе и того, что пролетариат Европы уже по всему фронту находится в политическом отступлении; что задачей является не вооруженное восстание, а новая ориентировка, арьергардные бои, закрепление организационных позиций партии, прежде всего в профессиональных союзах.

В связи с вопросом об «эре» развернулась не менее искаженная и перекошенная полемика о фашизме. Оппозиция разъясняла, что своим фашистским плечом буржуазия заходит вперед только в минуту непосредственной революционной опасности самым основам ее режима, когда нормальные органы буржуазного государства оказываются недостаточны. В этом смысле, активный фашизм означает состояние гражданской войны на стороне капиталистического общества против восстающего пролетариата. Наоборот, буржуазия вынуждена заходить левым, социал-демократическим плечом вперед либо в эпоху, предшествующую периоду гражданской войны, с целью обмана, замирания и разложения пролетариата, либо же после одержания над ним серьезной и длительной победы, когда, ради восстановления нормального режима, приходится парламентски мобилизовать широкие народные массы, в том числе и разочарованных в революции рабочих. В противовес этому анализу, совершенно бесспорному теоретически и оправданному всем ходом борьбы, руководство Коминтерна выдвинуло нелепо-упрощенное положение о тождестве социал-демократии и фашизма. Исходя из того бесспорного факта, что по отношению к основам буржуазного общества социал-демократия отличается не менее собачьей преданностью, чем фашизм, и всегда готова выставить в момент опасности своих Носке, руководство Коминтерна перечеркнуло вообще политическое различие между социал-демократией и фашизмом, а вместе с тем и различие между периодом открытой гражданской войны и периодом «нормализации» классовой борьбы. Словом, все было опрокинуто, запутано и смешано, чтобы сохранить видимость ориентации на непосредственное развитие гражданской войны, как если бы в Германии и в Европе осенью 1923 года ничего особенного не произошло, эпизод — и только!

Чтобы показать направление и уровень этой полемики, необходимо сослаться на статью Сталина «К международному положению» («Правда», 20 сентября 1924 г.).

«Иные думают, — полемизировал против меня Сталин, — что буржуазия пришла к «пацифизму» и «демократизму» не от нужды, а по доброй воле, по свободному, так сказать, выбору».

После этого основного историко-философского тезиса, на котором неловко останавливаться, следовали два главных политических вывода.

«Во-первых, неверно, что фашизм есть только боевая организация буржуазии. Фашизм не есть только военно-техническая категория (?!)».

Почему боевая организация буржуазного общества должна считаться технической, а не политической «категорией», понять нельзя. Но что же такое фашизм? Косвенный ответ гласит:

«Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма».

Можно сказать, что социал-демократия есть левое крыло буржуазного общества, и это определение будет совершенно правильно, если только не понимать его упрощенно, если не забывать, что социал-демократия все еще ведет за собою миллионы рабочих и в известных пределах вынуждена считаться не только с волей своего буржуазного хозяина, но и с интересами своего обманутого пролетарского доверителя. Но бессмысленно определять социал-демократию, как «умеренное крыло фашизма». Куда же девается при этом само буржуазное общество? Для самой простой политической ориентировки нужно не валить все в кучу, а различать, что социал-демократия и фашизм представляют собою полосы — единого в минуты опасности — буржуазного фронта, но полюсы. Нужно ли на этом настаивать сейчас, после майских выборов 1928 г., характеризующихся одновременным упадком фашизма и ростом социал-демократии, которой компартия, кстати сказать, и на этот раз предлагала единый фронт рабочего класса?

«Во-вторых, — говорит статья, — неверно, что решающие бои были уже, что пролетариат был разбит в этих боях, что буржуазия ввиду этого упрочилась. Решающих боев еще не было хотя бы (?) потому, что не было массовых действительно большевистских партий».

Буржуазия, оказывается, не могла упрочиться, потому что не было боев, а боев не было «хотя бы» потому, что не было большевистской партии. Таким образом, буржуазии мешает упрочиться… отсутствие большевистской партии. А на деле именно отсутствие — не столько партии, сколько большевистского руководства — как раз и помогло буржуазии упрочиться. Если армия в критической ситуации капитулирует без боя перед врагом, то это — в политике, как и на войне — вполне заменяет «решающий бой». Энгельс еще в 1850 г. учил, что партия, упустившая революционную ситуацию, надолго сходит со сцены. Но кому же не известно, что живший «до империализма» Энгельс ныне устарел. Сталин так и пишет:

«Без таких (большевистских) партий бои за диктатуру в условиях империализма невозможны».

Приходиться думать, что они были возможны в эпоху Энгельса, когда еще не был открыт закон неравномерного развития.

Вся эта цепь рассуждений увенчивается, как и надлежит, политическим прогнозом:

«Наконец, неверно и то… что из «пацифизма» должно получить упрочение власти буржуазии, отсрочка революции на неопределенный срок».

Отсрочка тем не менее получилась — не по Сталину, а по Энгельсу. Год спустя, когда стало ясно и для слепых, что положение буржуазии укрепилось и что революция отодвинулась «на неопределенный срок», Сталин начал обвинять нас в… непризнании стабилизации. Эти обвинения стали особенно настойчивы в тот период, когда «стабилизация» начала уже давать новые трещины, когда в Англии и в Китае надвигалась новая революционная волна. И вся эта безнадежная путаница выполняла обязанности руководящей линии. Нужно отметить, что даваемое в проекте (сл.II) определение фашизма и его отношения к социал-демократии, несмотря на сознательно допущенные двусмысленности (для связи с прошлым), значительно разумнее и правильнее приведенной выше сталинской схемы, которая была по существу схемой V конгресса. Но это небольшое продвижение вперед не решает вопроса. Программа Коминтерна не может, после опыта последнего десятилетия, обойтись без характеристики революционной ситуации, ее образования и исчезновения, без указания на классические ошибки в оценке ситуации, без разъяснений как себя вести машинисту на поворотах, без внушения той истины, что бывают ситуации, когда успех всемирной революции зависит от 2–3 дней борьбы.

7. Ультра-левая политика на правых дрожжах.

После периода бурного прилива 1923 г. наступил период длительного отлива, который на языке стратегии означал: отступление в порядке, арьергардные бои, закрепление позиций в массовых организация, проверка собственных рядов, чистка и оттачивание теоретического и политического оружия. Эту позицию объявили ликвидаторством. С этим понятием как и другими понятиями большевистского словаря производили за последние годы грубейшие злоупотребления, — не учили не воспитывали, а сеяли смуту и сбивали с толку. Ликвидаторство есть отказ от революции, стремление заменить ее пути и методы путями и методами реформизма. Ленинская политика не имеет ничего общего с ликвидаторством; но столь же мало — с игнорированием изменений в объективной обстановке, словесным сохранением курса на вооруженное восстание, когда ситуация уже повернулась спиною, когда нужно снова путем длительной, упорной, систематической, кропотливой работы в массах готовить партию к новой революции.

Один род движения нужен человеку, когда он поднимается по лестнице, другой — когда он спускается по ней. Самое опасное положение это такое, когда человек, потушив свечу, заносит ногу для подъема вверх, тогда как перед ним ступеньки вниз. Тут неизбежны падения, ушибы, вывихи. Руководство Коминтерна сделало в 1924 г. все, чтобы погасить критику опыта немецкого октября, как и критику вообще. Само оно упорно твердило: рабочие непосредственно идут к революции — лестница ведет вверх. Мудрено ли, если применявшиеся в условиях революционного отлива директивы V-го конгресса вели к тяжким политическим падениям и вывихам.

В № 5—6 «Информац. Бюллетеня» немецкой оппозиции от 1 марта 1927 года говорилось:

«Величайшая ошибка левых на этом партийном съезде (франкфуртском, весною 1924 г., когда левые перенимали руководство) состояла в том, что они недостаточно беспощадно сказали партии о тяжести поражения 1923 года, не сделали необходимых выводов, не разъяснили партии трезво и неприкрашенно тенденций относительной стабилизации капитализма и не выставили, в соответствии с этим, программы непосредственно предстоявшего периода борьбы и его лозунгов, что было вполне возможно, наряду с вполне правильным и абсолютно необходимым резким подчеркиванием программных положений.» (курсив мой).

Эти строки тогда же показали нам, что часть немецкой левой, участвовавшая во время V конгресса в борьбе против нашего мнимого «ликвидаторства», серьезно поняла уроки 1924—1925 гг. Это и сделало возможным дальнейшее сближение на принципиальной основе.

Основным годом перелома был 1924 год. Между тем, признание происшедшего крутого перелома («стабилизации»), пришло на полтора года позже. Что же удивительного, если 1924—25 гг. были годами левых ошибок и путчистских экспериментов. Болгарская террористическая авантюра, как и трагическая история эстонского вооруженного восстания в декабре месяце 1924 года, явились взрывами отчаяния, вытекавшими из ложной ориентировки. Тот факт, что эти попытки изнасиловать исторический процесс путчистским путем, остались критически не освещенными, привел к рецидиву в Кантоне, в конце 1927 года. И малые ошибки не проходят в политике безнаказанно, тем более большие. Но самой большой ошибкой является укрывательство совершенных ошибок, механическое противодействие их критике и их правильной марксистской оценке.

Мы не пишем истории Коминтерна за последнее пятилетие. Мы даем лишь фактические иллюстрации двух стратегических линий на основных этапах этого периода и вместе с тем иллюстрации безжизненности проекта программы, для которого всех этих вопросов не существует. Мы не можем поэтому дать здесь, хотя бы в самых общих чертах, картину тех безысходных противоречий, в какие попадали партии Коминтерна, поставленные между директивами V-го конгресса, с одной стороны, политической действительностью, с другой. Конечно, не везде это противоречие разрешалось такими гибельными конвульсиями, как в Болгарии или Эстонии в 1924 году. Но всюду и везде партии чувствовали себя связанными, не откликались на запросы масс, ходили в шорах, сбивались с ноги. В чисто партийной агитации и пропаганде, в работе в профессиональных союзах, на парламентской трибуне — коммунисты везде тащили на ногах ядро ложной установки V-го конгресса. Каждая из партий, одна больше, другая меньше, становилась жертвой фальшивой исходной позиции, гонялась за призраками, игнорируя реальные процессы, превращала революционные лозунги в крикливые фразы, компрометировала себя в глазах масс и теряла почву под ногами. В довершение всего, печать Коминтерна лишена была тогда, как и теперь, возможности собирать, группировать и опубликовывать факты и цифры работы компартий за последние годы. После поражений, ошибок и неудач эпигонское руководство предпочитает отступать и расправляться с потушенными фонарями.

Находясь в жестоком и притом возрастающем противоречии с реальными факторами, руководство должно было все больше цепляться за факторы мнимые. Теряя почву под ногами, ИККИ вынужден был открывать революционные силы и знамения там, где их не было и следа и хвататься за гнилые веревки, чтобы удержаться в равновесии.

Поскольку в пролетариате происходили явные и притом нараставшие сдвиги вправо, в Коминтерне началась полоса идеализации крестьянства, некритического преувеличения всех симптомов его «разрыва» с буржуазным обществом, подкрашивания всяких эфемерных крестьянских организаций и прямое охаживание «крестьянских» демагогов.

Задача длительной и упорной борьбы пролетарского авангарда против буржуазии и лже-крестьянской демагогии за влияние на наиболее обездоленные низы деревни все более подменялось надеждой на прямую и самостоятельную революционную роль крестьянств в национальном и международном масштабе.

В течение 1924 года, то есть коренного года «стабилизации», коммунистическая печать полна совершенно фантастических данных о мощи недавно организованного Крестинтерна. Представитель последнего Домбаль докладывал, что Крестинтерн через шесть месяцев после возникновения, объединяет уже несколько миллионов членов.

Разыгрывается скандальная история с вождем хорватской «крестьянской» партии Радичем, который на пути из зеленого Загреба счел выгодным показаться в красной Москве, чтобы усилить свои министерские и иные шансы в белом Белграде. 9-го июля 1924 года Зиновьев рассказывает о новой «победе» в своем докладе ленинградскому активу об итогах V-го конгресса:

«В крестьянстве сейчас происходят важные сдвиги. Вы, вероятно, все слышали относительно хорватской крестьянской партии Радича. Радич сейчас находится в Москве. Это — настоящий народный вождь… За Радичем идет поголовно все бедное и среднее крестьянство Хорватии… Сейчас Радич от имени всей своей партии решил примкнуть к Крестьянскому Интернационалу. Мы считаем это событие очень важным… Образование Крестьянского Интернационала есть величайшее событие. Некоторые товарищи не верили, что из этого вырастет большая организация… Теперь мы получаем большую подсобную махину — крестьянство…» («Правда», 22 июля 1924 г.).

И так далее, и прочее, и тому подобное.

«Настоящему народному вождю» Радичу соответствовал, по ту сторону океана вождь Лафоллет. Представитель Коминтерна Пеппер с целью ускоренным темпом двинуть «подсобную махину» — американское фермерство, втянул молодую и слабую американскую коммунистическую партию в нелепую и постыдную авантюру создания вокруг Лафоллета «рабоче-фермерской партии» для скорейшего низвержения американского капитализма.

Благая весть о близости в Соединенных Штатах революции, на фермерской основе, заполняла тогда речи официальных лидеров ИККИ и их статьи. На заседании V-го конгресса Коларов докладывал:

«В Соединенных Штатах мелкие фермеры создали фермерскую рабочую партию, которая все более и более радикализируется, приближается к коммунистам и проникается идеей создания в Соединенных Штатах рабоче-крестьянского правительства». («Правда», 6 июля 1924 г. № 151).

Ни больше, ни меньше!

Из Небраски в Москву на крестьянский конгресс приезжал деятель лафоллетовской организации, Грин, который тоже к чему-то «примкнул», а затем, как полагается, помог на конференции в Сент-Поле опрокинуть навзничь коммунистическую партию, когда она сделала слабую попытку приступить к осуществлению великих замыслов Пеппера, советника графа Карольи, крайне-левого на III конгрессе, реформатора марксизма, одного из тех, кто зарезал революцию в Венгрии.

29 августа 1924 года «Правда» жаловалась:

«Американский пролетариат в своей массе даже не поднялся до уровня сознания необходимости даже такой соглашательской партии, как английская рабочая партия».

А примерно за полтора месяца перед тем, Зиновьев докладывал ленинградскому активу:

«несколько миллионов фермеров волей неволей сразу (!) толкаются аграрным кризисом в сторону рабочего класса» («Правда», 22 июля 1924 г.).

И прямо — к рабоче-крестьянскому правительству! — добавлял Коларов.

Печать твердила о близком создании в Америке «не чисто пролетарской, но классовой» рабоче-фермерской партии для низвержения капитала. Что означал «не пролетарский, но классовый» характер, ни один звездочет не мог бы объяснить, ни по сию, ни по ту сторону океана. В конце концов это было лишь пепперизованное издание «двухсоставных рабоче-крестьянских партий», о которых нам придется еще подробнее говорить в связи с уроками китайской революции. Здесь достаточно отметить, что реакционная идея не пролетарских, но классовых партий, выросла целиком из мнимо-«левой» политики 1924 года, которая, теряя почву под ногами, хваталась за Радича, за Лафоллета и за дутые цифры Крестинтерна.

«Мы присутствуем сейчас — повествовал академик общих мест Милютин — при чрезвычайно важном и показательном процессе откола крестьянских масс от буржуазии, выступления крестьянства против капитализма и все большего и большего укрепления единого фронта крестьянства и рабочего класса в капиталистических странах в борьбе против капиталистической системы». («Правда», 27 июля 1924 г.).

В течение всего 1924 года печать Коминтерна не устает рассказывать о всеобщем «полевении крестьянских масс». Как будто можно было ждать чего-либо самостоятельного от этого в большинстве случаев мнимого полевения крестьян, в период явного поправения рабочих, усиления социал-демократии и упрочения буржуазии?

Ту же ошибку политического зрения мы в конце 1927 и начале 1928 гг. встретим в отношении Китая. После всякого большого и глубокого революционного кризиса, в котором пролетариат терпит решающее и на долгий период поражение, в отсталых полупролетарских массах города и деревни долго еще продолжаются всплески возмущения, как круги после падения в воду скалы. Если руководство придает этим кругам самостоятельное значение, истолковывая их, вопреки процессам в рабочем классе, как симптомы приближения революции, знайте: это безошибочный признак того, что руководство идет навстречу авантюрам, наподобие эстонской или болгарской в 1924 году, или кантонской в 1927 году.

В тот же самый период ультра-левизны китайская компартия загоняется на несколько лет в Гоминьдан, который V-м конгрессом объявляется «дружеской партией» («Правда», 25 июня 1924 г.) без серьезной попытки определения его классового характера. Чем дальше, тем больше развивается идеализация «национально-революционной буржуазии». Так по линии Востока фальшивый левый курс, закрывая глаза и горя нетерпеньем залагает основы дальнейшему оппортунизму. Оформить последний — оказался призван уже Мартынов, который являлся тем более надежным советником для китайского пролетариата, что сам в трех русских революциях плелся за мелкой буржуазией.

В погоне за искусственным приближением сроков, хватались не только за Радича, за Лафоллета, за миллионы Домбаля, даже за Пеппера, но и строили в корне ложную перспективу для Англии. Слабость английской компартии породила тогда потребность заменить ее поскорее каким-нибудь более внушительным фактором. Тогда-то родилась ложная оценка тенденций английского трэд-юнионизма. Зиновьев давал понять, что он рассчитывает на приход революции не через тесную калитку британской компартии, а через широкие ворота трэд-юнионов. Борьба через компартию за массы, организованные в профсоюзах, подменялась надеждой на скорейшее использование готового трэд-юнионского аппарата в целях революции. Из этой ложной установки выросла в дальнейшем политика Англо-Русского Комитета, нанесшая второй по силе, после поражения в Китае, удар, как Советскому Союзу, так и английскому рабочему классу.

В написанных еще летом 1924 году «Уроках Октября» идея ускоренного пути — через дружбу с Перселем и Куком, как показало дальнейшее развитие этой идеи — отвергается в следующих словах:

«Без партии, помимо партии, в обход партии, через суррогат партии пролетарская революция победить не может. Это есть главный урок последнего десятилетия. Верно, что английские профсоюзы могут стать могущественным рычагом пролетарской революции; они могут, например, в известных условиях и на известный период даже заменить собою рабочие советы. Но сыграть такую роль они могут не помимо коммунистической партии и тем более против нее, а лишь при том условии, если коммунистическое влияние в профессиональных союзах станет решающим. За этот вывод — относительно роли и значения партии для пролетарской революции — мы слишком дорого заплатили, чтобы так легко от него отказаться или только ослаблять его». (т. 3, ч. 1, стр. 9).

Шире поставлена та же проблема в книжке «Куда идет Англия», которая с первой до последней страницы посвящена доказательству той мысли, что и английской революции не миновать коммунистических ворот, но что при правильной, мужественно и непримиримой политике, чуждой каких бы то ни было иллюзий насчет обходных путей, британская компартия может расти и дозревать скачками и в течение нескольких лет подняться до уровня раскрытых перед нею задач.

Левые иллюзии 1924 года поднимались на правых дрожжах. Чтобы скрыть от других и от себя значение ошибок и поражений 1923 года, надо было отрицать процесс поправения, происходивший в пролетариате, и оптимистически преувеличивать революционные процессы, происходившие в других классах. Это и было началом сползания с пролетарской линии на центристскую, то есть мелко-буржуазную, которая в условиях крепнувшей стабилизации должна была в дальнейшем освободиться от своей ультра-левой оболочки и обнаружиться как грубо-соглашательская, — в СССР, в Китае, в Англии, в Германии и во всех других местах.

8. Период право-центристского сползания.

Политика важнейших коммунистических партий, построенная по камертону V-го конгресса, уже вскоре обнаружила свою полную несостоятельность. Ошибки мнимой «левизны», задерживавшие развитие коммунистических партий, дали затем толчок новому эмпирическому зигзагу, именно, ускоренному сползанию вправо. Когда люди обжигаются на молоке, они начинают дуть на воду. «Левые» центральные комитеты ряда партий были низвергнуты так же насильственно, как они перед V-м конгрессом создавались. Авантюристская левизна уступала место открытому оппортунизму право-центристского типа. Чтобы понять характер и темп организационного поворота вправо, нужно напомнить, что еще в сентябре 1924 г. Сталин, руководитель этого поворота оценивал переход партийного руководства в руки Маслова, Рут Фишер, Трэна, Сузанны Жиро и др., как выражение большевизации партий, как ответ на требования рабочих-большевиков, которые идут к революции и «хотят иметь революционных вождей».

«Последнее полугодие замечательно в том отношении, — писал Сталин, — что оно дает коренной перелом в жизни компартий Запада, в смысле решительной ликвидации социал-демократических пережитков, в смысле большевизации партийных кадров, в смысле изоляции оппортунистических элементов». («Правда», 20 сентября 1924 г.).

А через десяток месяцев истинные «большевики», «революционные вожди» объявлялись социал-демократами и ренегатами, отстранялись от руководства и изгонялись из партии.

Несмотря на этот панический характер, смены руководителей, нередко мерами грубой и нелояльной аппаратной механики, нельзя провести какую-либо строгую идейно-разграничительную линию между полосой ультра-левой политики и следовавшим за ней периодом оппортунистического сползания.

В вопросе о промышленности и крестьянстве в СССР, о колониальной буржуазии, о «крестьянских» партиях капиталистических стран, о социализме в отдельной стране, о роли партии в пролетарской революции, ревизионистские тенденции были в полном разгаре в 1924—25 гг., прикрываясь знаменем борьбы с «троцкизмом» и нашли свое яркое оппортунистическое выражение в резолюциях апрельской 1925 года конференции ВКП(б).

Взятый во всем его объеме правый курс был попыткой полуслепого, чисто эмпирического и запоздалого приспособления к задержке революционного развития, вызванной поражением 1923 года. Первоначальная установка Бухарина, как уже говорилось, основывалась на «перманентном» развитии революции, в самом прямом и механическом смысле слова. Бухарин не допускал никаких «передышек», перерывов, отступлений и считал революционным долгом продолжать «оффензиву» (наступление) при всяких условиях.

Цитированная выше программная в своем роде статья Сталина «К международному положению», — первое вообще выступление Сталина по международным вопросам, — показывает, что и второй автор проекта, в первый период борьбы с «троцкизмом» принудил себя к той же самой механической «левой» концепции, для которой существовали всегда и неизменно — лишь «распад» социал-демократии, «полевение» рабочих, «рост компартий», «приближение» революции. А кто смотрит вокруг и различает, тот «ликвидатор».

Полтора года понадобилось этому «направлению» после перелома европейской обстановки в 1923 году, чтобы почувствовать нечто новое и панически перейти в свою противоположность. Без всякого синтетического понимания нашей эпохи и ее внутренних тенденций, руководство ориентировалось наощупь (Сталин), дополняя полученные таким образом осколки выводов новыми каждый раз схоластическими схемами (Бухарин). Политическая линия в целом представляет, поэтому, цепь зигзагов. Идеологическая лента — калейдоскоп схем, имеющих тенденцию каждый отрезок сталинского зигзага довести до абсурда.

VI-й конгресс поступил бы правильно, если бы через особую комиссию постановил собрать воедино те теории, которые создавались Бухариным для обоснования, например, всех этапов Англо-Русского Комитета, расположить их хронологически и привести в систему, чтобы попытаться начертить малярийную кривую заложенной в них мысли. Это была бы одна из самых поучительных стратегических диаграмм. То же относится и к китайской революции, и к хозяйственному развитию СССР, и ко всякому менее значительному вопросу. Слепой эмпиризм, перемноженный через схоластику, таков курс, которого еще только ждет беспощадное осуждение.

Фатальнее всего он проявился на трех самых больших вопросах: на внутренней политике СССР, на китайской революции и на Англо-Русском комитете. В том же направлении, но менее явно и менее гибельно по непосредственным последствиям он обнаружился на всех вообще вопросах политики Коминтерна.

Что касается внутренних вопросов СССР, то достаточно полная характеристика политики сползания дана в «Платформе большевиков-ленинцев (оппозиция)», ссылкой на которую мы и вынуждены здесь ограничиться. Платформа получает сейчас наиболее неожиданное, как будто, подтверждение в том, что все попытки нынешнего руководства ВКП(б) вырваться из последствий политики 1923—28 гг. обосновываются почти дословными цитатами из платформы, авторы и сторонники которой разбросаны по тюрьмам и местам ссылки. Тот факт, что нынешние руководители прибегают к платформе по частям и частицам, не связывая концов с концами, делает крайне неустойчивым и ненадежным новый поворот влево; но в то же время придает тем бóльшую ценность платформе, как обобщенному выражению действительного ленинского курса.

Вопрос о китайской революции, освещенный в платформе крайне недостаточно, неполно, а отчасти и прямо неверно (Зиновьев), мы вынуждены, ввиду его решающего значения для Коминтерна, подвергнуть более обстоятельному разбору в отдельной главе (III).

Что касается Англо-Русского комитета, третьего по важности вопроса из стратегического опыта Коминтерна за последние годы, то после всего сказанного оппозицией в ряде статей и тезисов, нам остается только подвести здесь краткие итоги.

Исходным моментом Англо-Русского Комитета было, как мы уже видели, нетерпеливое стремление перепрыгнуть через молодую и слишком медленно развивавшуюся коммунистическую партию. Это придавало всему опыту ложный характер уже и до всеобщей стачки.

На Англо-Русский Комитет смотрели не как на эпизодический верхушечный блок, который должен быть и неизбежно будет при первом серьезном испытании демонстративно расторгнут, в целях компрометации генерального совета, нет, на него смотрели, не только Сталин, Бухарин, Томский и др., но и Зиновьев, как на длительное «содружество», как орудие систематического революционизирования английских рабочих масс, — если не как на ворота, то как на подступ к воротам, через которые должна будет войти революция английского пролетариата. Чем дальше, тем больше, Англо-Русский комитет из эпизодического соглашения превращался в неприкосновенный принцип, стоящий над реальной классовой борьбой. Это обнаружилось во время всеобщей стачки.

Переход движения масс в открытую революционную стадию, отбросил слегка полевевших было либеральных рабочих политиков в лагерь буржуазной реакции. Они сознательно и открыто предали генеральную стачку, а затем подкопали и предали стачку углекопов. В реформизме всегда заключена возможность предательства. Но это еще не значит, что реформизм и предательство в каждый момент тождественны. С реформистами могут быть временные соглашения, когда они делают шаг вперед. Когда же они, испугавшись развития движения, предают его, сохранение блока с ними означает преступное попустительство предателям и прикрытие предательства.

Генеральная стачка имела своей задачей силами 5 миллионов рабочих произвести объединенное давление на промышленников и государство, ибо вопрос об угольной промышленности, стал важнейшим вопросом государственной политики. Благодаря предательству руководства, стачка оказалась сорванной на первом этапе. Было величайшей иллюзией думать после этого, что одна лишь изолированная экономическая стачка углекопов добьется того, чего не добилась всеобщая стачка. В этом и была сила Генерального Совета. Он с холодным расчетом шел на поражение углекопов, в результате которого значительные круги рабочих должны были убедиться в «правильности» и «разумности» иудиных указаний Генсовета.

Сохранение дружественного блока с этим последним и одновременная помощь затяжной изолированно-экономической стачке углекопов, против которой Генсовет выступал, как бы заранее были рассчитаны на то, чтобы дать возможность головке трэд-юнионов с наименьшим для нее ущербом выйти из тягчайших испытаний.

Роль русских профессиональных союзов оказалась самой невыгодной и прямо плачевной, с революционной точки зрения. Разумеется, помощь экономической стачке хотя бы и изолированной, была обязательна; об этом среди революционеров двух мнений быть не может. Но помощь должна была иметь не только денежный, но и революционно-политический характер. ВЦСПС должен был открыто сказать федерации углекопов и всему английскому рабочему классу, что стачка углекопов имеет серьезные шансы на успех только в том случае, если своим упорством, своей настойчивостью, своим размахом готова проложить путь к новому взрыву всеобщей стачки. Достигнуть этого можно было только в прямой и открытой борьбе против Генерального Совета, агентуры правительства и углепромышленников. Борьба за превращение экономической стачки в стачку политическую должна была означать бешеную политическую и организационную войну с Генеральным Советом, а первым шагом к такой войне должен быть разрыв Англо-Русского Комитета, превратившегося в реакционную помеху, в ядро на ногах.

Утверждать, что в этом направлении победа была обеспечена, не станет ни один, взвешивающий свои слова революционер. Но только на этом пути она была возможна. Поражение на этом пути означало поражение на таком пути, который может в дальнейшем привести к победе. Такое поражение учит, то есть укрепляет революционные идеи в рабочем классе. Между тем, одна лишь финансовая поддержка затяжной и безысходной цеховой стачки (цеховой по своим методам, революционно-политической — по целям) означала литье воды на мельницу Генсовета, который спокойно дожидался, когда стачка кончится измором и докажет его «правоту». Дожидаться, в качестве явного штрейбрехера, в течение нескольких месяцев было, разумеется, нелегко. На этот глубоко критический период Генсовету и нужно было политическое прикрытие перед массами, Англо-Русский Комитет. Таким путем вопросы смертельной классовой борьбы между английским капиталом и пролетариатом, между Генсоветом и углекопами, как бы превращались в вопросы дружественной дискуссии между союзниками по блоку, Генсоветом и ВЦСПС, на тему о том, какой из двух путей сейчас лучше: путь соглашения или путь изолированной экономической борьбы. Неизбежный исход стачки привел к соглашению, то есть трагически разрешил дружественную «дискуссию» в пользу Генсовета.

Вся политика Англо-Русского Комитета, в силу ложной линии, была с начала до конца помощью Генсовету, поддержкой Генсовету, укреплением Генсовета. Даже факт долговременного финансового питания стачки, при большом самоотвержении со стороны русских рабочих, пошел на пользу не углекопам, не английской компартии, а тому же Генсовету. В результате величайшего в Англии революционного движения со времени чартизма британская компартия едва возросла, а Генсовет сидит прочнее, чем до всеобщей стачки.

Таковы результаты этого единственного в своем роде «стратегического маневра».

Упорство в сохранении блока с Генсоветом, приведшее к прямому пресмыкательству перед ним на постыдном берлинском совещании в апреле 1927 году, объясняли ссылкой все на ту же «стабилизацию». При задержке в развитии революции приходится, мол, держаться и за Перселя. Этот довод, казавшийся чрезвычайно глубоким советскому чиновнику или трэд-юнионисту, типа Мельничанского, представляет на деле законченный образец слепого эмпиризма, да еще поврежденного схоластикой. Что означала «стабилизация» применительно к английскому хозяйству и английской политике особенно в 1926—27 гг.? Развитие производительных сил? Улучшение экономической обстановки? Лучшие виды на будущее? Ни в малейшей степени. Вся так называемая стабилизация британского капитализма держится на консервативной силе старых рабочих организаций, во всех их течениях и оттенках, при слабости и нерешительности британской коммунистической партии. Революция полностью назрела в области экономических и социальных отношений Англии. Вопрос стоит чисто политически. Основными устоями стабилизации являются верхушки рабочей партии и трэд-юнионов, представляющие в Англии единое целое, но с разделением труда. При таком состоянии рабочих масс, какое обнаружилось генеральной стачкой, главное место в механике капиталистической стабилизации заняли уже не Макдональд и Томас, а Пью, Персель, Кук и Кº. Они делают, Томас доделывает. Без Перселя Томас повисает в воздухе, а с Томасом вместе и Болдуин. Фальшивая, дипломатическая, маскарадная, перселевская «левизна», братающаяся — то по очереди, то одновременно — с церковниками и большевиками, всегда готовая не только на отступление, но и на предательство, — вот что представляет основной тормоз революции в Англии. Стабилизация— это перселевщина. Отсюда видно, какой теоретической бессмыслицей и каким слепым оппортунизмом являлась ссылка на наличность «стабилизации» для оправдания политического блока с Перселем. Да ведь для того, чтобы потрясти «стабилизацию» нужно первым делом громить перселевщину. Величайшим преступлением и позором являлось в этих условиях сохранение перед лицом рабочих масс хотя бы тени солидарности с Генеральном Советом.

И самая правильная стратегия далеко не всегда может давать победу. Правильность стратегического замысла проверяется тем, идет ли он по линии действительного развития классовых сил, реалистически ли оценивает его элементы. Самым тяжким, постыдным и гибельным для движения поражением, типично меньшевистским является такое поражение, которое основано на ложных классовых оценках, на принижении революционных факторов и на идеализации враждебных сил. Таковы были наши поражения в Китае и в Англии.

Чего ждали от Англо-Русского Комитета для СССР?

В июле 1926 года Стали поучал нас на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК:

«Задача этого блока (АРК) состоит в организации широкого движения рабочего класса против новых империалистических войн, вообще против интервенции в нашу страну со стороны (особенно) наиболее могучей из империалистических держав Европы, со стороны Англии в частности».

Поучая нас, оппозиционеров, насчет того, что нужно «иметь заботу о защите первой в мире рабочей республики от интервенции», — мы, конечно, этого не знаем, — Сталин присовокуплял:

«Ежели реакционные профсоюзы Англии готовы с революционными союзами нашей страны иметь блок против контр-революционных империалистов своей страны, — почему бы этот блок не приветствовать?».

Если бы «реакционные профсоюзы» способны были вести борьбу против своих империалистов, они не были бы реакционными. Сталин утратил водораздел между понятиями реакционный и революционный. Он по старой памяти называет профсоюзы Англии реакционными, а на деле питает насчет их «революционности» жалкие иллюзии.

Вслед за Сталиным Московский комитет нашей партии учил московских рабочих:

«Англо-Русский Комитет может и должен и несомненно сыграет громадную роль в борьбе со всякими интервенциями, направленными против СССР. Он станет организующим центром международных сил пролетариата в борьбе со всякими попытками международной буржуазии затеять новую войну» (Тезисы МК).

Что отвечала оппозиция?

«Чем острее будет становиться международная обстановка, тем в большей мере Англо-Русский Комитет будет превращаться в орудие британского и международного империализма».

Эту критику сталинских надежд на Перселя, как на ангела-хранителя рабочего государства, Сталин на том же пленуме назвал отходом «от ленинизма к троцкизму».

«Ворошилов: Правильно.

«Голос: Ворошилов печать приложил.

«Троцкий: К счастью все это будет в стенограмме».

Да, все это имеется в стенограмме июльского пленума, где слепые, грубые и нелояльные оппортунисты осмеливались бросать оппозиции обвинение в «пораженчестве».

Весь этот диалог, который я вынужден кратко цитировать по своей старой статье «Чего ждали и что получили?», есть стратегический урок, несравненно более поучительный, чем семинарская глава о стратегии в проекте программы. Вопрос: чего ждали и что получили? есть основной стратегический критерий вообще. Его надо применить на VI конгрессе ко всем вопросам, стоявшим за последние годы в порядке дня. Тогда с несомненностью обнаружится, что стратегия ИККИ, особенно с 1926 года была стратегией мнимых величин, фальшивых расчетов, иллюзий насчет врага, травли наиболее надежных и стойких борцов, словом гнилая стратегия правого центризма.

9. О маневренном характере революционной стратегии.

Непонятным на первый взгляд является полное умолчание проекта программы о «маневренности» большевистской стратегии и об ее «гибкости». Из всего этого огромного вопроса выделен только пункт о соглашениях с колониальной буржуазией.

Между тем, оппортунизм последнего периода, делая все более глубокие зигзаги вправо, выступал преимущественно под флагом маневренной стратегии. Отказ идти на беспринципные — и тем самым практически вредные — сделки назывался отсутствием «гибкости». Маневренность объявлялась основным принципом большинства. Зиновьев еще в 1925 году маневрировал с Радичем и с Лафоллетом. Сталин и Бухарин маневрировали затем с Чан-Кай-Ши, с Перселем, с кулаком. Аппарат маневрировал все время с партией. Зиновьев и Каменев маневрируют сейчас с аппаратом.

В бюрократическом обиходе появился целый корпус маневренных специалистов, преимущественно из людей, которые никогда не были революционными борцами и которые тем пламеннее склоняются перед революцией после того, как она уже завоевала власть. Бородин маневрирует в Кантоне, Рафес — в Пекине, Д.Петровский — вокруг пролива Ламанш, Пепер — в Соединенных Штатах, но может, и в Полинезии, Мартынов маневрирует на расстоянии, но зато во всех частях света. Воспитались целые выводки молодых маневренных академиков, которые под большевистской гибкостью понимают преимущественно эластичность собственной спины. Задача этой стратегической школы состоит в том, чтобы выманеврировать то, что дается только революционной силой класса. Как каждый средневековый алхимик, несмотря на неудачи всех остальных, рассчитывал добыть золото, так и нынешние маневренные стратеги, каждый на своем месте, надеются обмануть историю. По существу дела, это, разумеется, не стратеги, а бюрократические комбинаторы, всех размеров, кроме крупного. Одни из них, подсмотревши, как учитель ликвидировал мелкие вопросы, вообразили, что владеют всеми тайнами стратегии. В этом и есть сущность эпигонства. Другие переняли секреты комбинаторства из вторых и третьих рук, и убедившись, что они иногда делают большие чудеса в малых делах, заключили, что они еще более пригодны для больших. Между тем все попытки применить метод бюрократического комбинаторства, как более «экономный» по сравнению с революционной борьбой, к разрешению больших вопросов, неизменно приводили к постыдным провалам, причем вооруженное аппаратом партии и государства комбинаторство ломало хребты молодым революциям. Чан-Кай-Ши, Ван-Тин-Вей, Персель, кулак — все пока выходили победителями из попыток справиться с ними «маневренным» путем.

Это не значит, однако, что маневры недопустимы вообще, то есть несовместимы с революционной стратегией рабочего класса. Но нужно ясно понимать подсобное, подчиненное, строго-служебное значение маневров по отношению к основным методам революционной борьбы. Нужно усвоить себе, раз навсегда, что маневр никогда ничего не решает в больших делах. Если комбинаторство как будто успешно решает кое-что в малых делах, то всегда за счет больших дел. Правильный маневр только облегчает решение, давая возможность выиграть время, или, с меньшими силами, достигнуть бóльших результатов. Выйти из основных затруднений при помощи маневров нельзя.

Противоречие между пролетариатом и буржуазией является основным. Поэтому попытка путем организационных и персональных маневров обуздать китайскую буржуазию и подчинить ее своим комбинаторским планам есть не маневр, а презренный самообман, хоть и большого объема. Классы обмануть нельзя. Это относится в большом историческом масштабе ко всем классам, а в более непосредственном смысле — к господствующим, имущим, эксплуататорам, образованным. Их мировой опыт настолько велик, их классовые инстинкты настолько изощренны, их органы разведки настолько разнообразны, что попытка обмануть их, притворившись не тем, чем ты являешься на самом деле, ведет к тому, что в ловушку попадает друг, а не враг.

Противоречие между СССР и миром капитализма является основным. Маневренным путем из него выйти нельзя. Можно путем ясных и открыто названных уступок капиталу и путем использования противоречий между разными его частями продлить передышку, выиграть время — и то только при определенных исторических условиях, отнюдь не при всяких. Думать, что можно «нейтрализовать» мировую буржуазию до построения социализма, то есть маневрами выскочить из основных противоречий, есть грубый самообман, который может стоить Советской республике головы. Освободить из основного противоречия может нас только международная пролетарская революция.

Маневр может состоять либо в уступке врагу, либо в соглашении с временным и потому всегда сомнительным союзником, либо в своевременно рассчитанном отступлении, чтобы не дать врагу насесть на грудь, либо в таком чередовании частичных требований и лозунгов, чтобы расколоть лагерь врагов. Таковы главные виды маневра. Можно назвать еще и другие, второстепенные. Но всякий маневр является по самому существу своему, только эпизодом по отношению к основной стратегической линии борьбы. В маневрах с Гоминьданом и Англо-Русским комитетом, — их всегда надо иметь перед глазами, как законченный образец меньшевистского, а не большевистского маневра, — дело обстояло как раз наоборот: то, что должно было быть тактическим эпизодом, развернулось в стратегическую линию, раздробив действительную стратегическую задачу (борьбу с буржуазией и реформистами) на ряд второстепенных и мелких тактических эпизодов, да и то скорее декоративных.

При маневре всегда надо исходить из худших предположений, а не из лучших, по отношению к контр-агенту, которому делаешь уступки, или ненадежному союзнику, с которым заключаешь соглашение. Надо всегда помнить, что союзник может завтра же стать врагом. Это относится даже к такому союзнику, как крестьянство.

«Относиться недоверчиво к крестьянству, организоваться отдельно от него, быть готовым к борьбе с ним, поскольку это крестьянство выступает реакционным или противопролетарским» (Ленин, т. 6, стр. 113).

Это нисколько не противоречит великой стратегической задаче пролетариата, которую Ленин впервые разработал теоретически и практически с такой гениальной глубиной: вырвать эксплуатируемые крестьянские низы из под влияния буржуазии, и повести их за собою. Но союз пролетариата с крестьянством вовсе не дан историей в готовом виде и не может быть создан сладенькими маневрами, пошленьким заигрыванием и патетической декламацией. Союз пролетариата и крестьянства есть вопрос политического соотношения сил, а следовательно — полной независимости пролетариата по отношению ко всем классам. Союзника надо еще воспитать. Достигнуть этого можно, с одной стороны, глубоким вниманием ко всем его прогрессивным, историческим потребностям, а, с другой стороны, организованным недоверием к союзнику, неутомимой и беспощадной борьбой против всяких его анти-пролетарских тенденций и повадок.

Смысл и границы маневра должны быть всегда ясно продуманы и очерчены. Уступка должна быть названа уступкой, отступление — отступлением. Несравненно менее опасно преувеличить собственные уступки и отступления, чем преуменьшить их. Надо поддерживать классовую бдительность и организованное недоверие собственной партии, а не усыплять ее.

Основным орудием маневра, как и всякого вообще исторического действия рабочего класса, является партия. Но это не просто покорное орудие в руках маневренных «мастеров», а сознательное и самодеятельное орудие, высшее выражение пролетарской самодеятельности вообще. Каждый маневр должен быть поэтому ясно понимаем самой партией в процессе его существования. Дело идет, конечно, не о дипломатических, военных или конспиративных тайнах, то есть не о технике борьбы пролетарского государства или пролетарской партии в капиталистических условиях. Дело идет о политическом содержании маневра. Нелепы и преступны поэтому, даваемые шепотком объяснения, будто курс 1924—1928 гг. по отношению к кулаку был большим маневром. Кулака не обманешь. Но собственную партию, но рабочий класс, но деревенскую бедноту можно обмануть. Ничто так не разъедает революционного духа пролетарской партии, как беспринципное маневренное комбинаторство за ее спиной.

Важнейшее, незыблемое, неизменное правило всякого маневра: не смей никогда сливать, или смешивать, или переплетать свою партийную организацию с чужою, хотя бы сегодня и самою «дружественною». Не смей идти на такие шаги, которые прямо или косвенно, открыто или замаскированно подчиняют твою партию другим партиям или организациям других классов, урезывают свободу твоей агитации, или делают тебя ответственным, хотя бы отчасти, за политическую линию других партий. Не смей смешивать знамена, не говоря уже о том, чтобы становиться на колени перед чужим знаменем.

Хуже и опаснее, всего, когда маневр вытекает из нетерпеливого оппортунистического стремления обогнать развитие собственной партии, перескочить через неизбежные этапы ее созревания — вот где действительно нельзя перескакивать через этапы — при помощи внешнего, фальшивого, дипломатического, комбинаторски-плутоватого связывания, сочетания и объединения тянущих врозь организаций и элементов. Такие эксперименты, опаснее всегда, для молодых и слабых партий гибельны.

В маневре, как и в битве, решает не только стратегическая мудрость (еще меньше комбинаторская хитрость), решает соотношение сил. Маневр, даже правильно задуманный, тем, вообще говоря, опаснее для революционной партии, чем она моложе и слабее по сравнению с врагами, союзниками или полусоюзниками. Вот почему — и здесь мы подходим к центральному пункту для Коминтерна — большевистская партия совсем не начинала с маневров, как с панацеи, а пришла к ним, дорастала до них по мере того, как пускала глубокие корни в рабочем классе, политически крепла и идейно мужала.

В том-то и беда, что эпигоны большевистской стратегии, в качестве ее квинтэссенции преподносят молодым коммунистическим партиям маневренность и гибкость, срывая их с исторического стержня и и с принципиальных основ, и тем превращая в беспринципное комбинаторство, которое слишком часто походит на верченье белки в колесе. Не гибкость служила, да и сейчас не должна служить основной характеристикой большевизма, а твердокаменность. Именно этим своим качеством, в котором обвиняли его враги и противники, большевизм справедливо гордился. Не блаженный «оптимизм», а непримиримость, бдительность, революционное недоверие, борьба за каждый вершок своей самостоятельности — вот коренные черты большевизма. С этого и надо начинать коммунистическим партиям Запада и Востока. Право на большие маневры надо еще только завоевать, подготовив материально-политическую возможность их осуществления — силу, прочность и выдержанность собственной организации.

Меньшевистские маневры с Гоминьданом и Генеральным Советом десятикратно преступны потому, что обрушились на хрупкие еще плечи коммунистов Китая и Англии. Маневры эти не только принесли поражение революции и рабочему классу, но и надолго придавили, ослабили, подорвали основное орудие дальнейшей борьбы, молодые коммунистические партии. Одновременно, они внесли элементы политической деморализации и в старейшую партию Коминтерна — ВКП(б).

Стратегическая глава проекта, набрав воды в рот, молчит о маневренности, то есть об излюбленном коньке последних лет. Добродушные критики скажут: и то хорошо. Но это будет большой ошибкой. Беда в том, что проект программы, как мы уже показали на ряде примеров и покажем в дальнейшем, тоже имеет маневренный характер, в дурном, то есть в комбинаторском смысле этого слова. Проект маневрирует с собственной партией. Одни слабые места прикрывает маскировочной формулой «под Ленина», другие — обходит молчком. Так обстоит дело и с вопросом о маневренной стратегии. Сейчас невозможно говорить об этом, не коснувшись свежего опыта в Китае и в Англии. Самое упоминание маневренности будет вызывать образы Чан-Кай-Ши и Перселя. Этого не хотят авторы. Они предпочитают помолчать на излюбленную тему, оставляя руководству Коминтерна руки развязанными. Но именно этого допустить нельзя. Надо комбинаторам и кандидатам в комбинаторы руки связать. Для того и служит программа. Иначе она не нужна.

В стратегической главе необходимо найти место для основных правил, определяющих и ограничивающих маневр, то есть подсобный прием в революционной борьбе с классовым врагом, которая может быть только борьбою не на жизнь, а на смерть. Правила, намеченные выше на основании того, чему учили Маркс и Ленин, можно несомненно изложить короче и точнее. Но их надо во что бы то ни стало включить в программу Коминтерна.

10. Стратегия гражданской войны.

Проект программы, в связи с вопросом о вооруженном восстании, бегло говорит:

«Эта борьба подчиняется правилам военного искусства, предполагает военный план, наступательный характер боевых операций, беззаветную преданность и героизм пролетариата».

Проект не идет здесь дальше сжатого повторения нескольких замечаний, брошенных некогда Марксом. Между тем у нас есть опыт Октябрьской революции, с одной стороны, опыт поражений венгерской и болгарской революций, итальянской борьбы в 1920 году, болгарского восстания в сентябре 1923 года, немецкого движения 1923 года, Эстонии в 1924 году, английской всеобщей стачки в 1926 году, восстания венских рабочих в 1927 году, второй китайской революции 1925—27 гг… Программа Коминтерна должна заключать в себе несравненно более отчетливую и конкретную характеристику, как общественно-политических предпосылок вооруженного восстания, так и военно-стратегических условий и методов, способных обеспечить его победу. И ничто так не обличает поверхностно-литераторский характер документов, как тот факт, что глава, посвященная революционной стратегии, занимается Корнелиссеном и гильдейцами (Пенти, Ораж, Гопсон, Коль, все по именам), но не дает ни всеобщей характеристики стратегии пролетариата в империалистскую эпоху, ни основанного на живом историческом материале определения методов борьбы за власть.

В 1924 году после трагического опыта в Германии мы снова подняли вопрос о том, чтобы Коминтерн поставил в порядок дня и разработал вопросы стратегии и тактики вооруженного восстания и гражданской войны вообще.

«Надо прямо сказать, что вопрос о сроке восстания приобретает в некоторых случаях характер лакмусовой бумажки по отношению к революционному сознанию многих и многих западно-европейских коммунистов, до сих пор не освободившихся от выжидательного, фаталистического подхода к основным задачам революции. Наиболее глубокое и талантливое выражение этот подход нашел еще у Розы Люксембург. Психологически это вполне понятно. Она выросла, главным образом, в борьбе против бюрократического аппарата германской социал-демократии и германских профсоюзов. Она неутомимо доказывала, что этот аппарат удушает инициативу масс, и она видела спасение и выход в стихийном движении низов, которое должно опрокинуть все социал-демократические заставы и рогатки. Революционная всеобщая стачка, переливающаяся через все берега буржуазного общества, стала для Люксембург синонимом пролетарской революции. Но всеобщая стачка, какой бы мощной массовидностью она ни отличалась, еще не решает проблемы власти, а только ставит ее. Чтобы взять власть, нужно на основе всеобщей стачки организовать вооруженное восстание. Разумеется, все развитие Розы Люксембург шло в этом направлении: она сошла со сцены, не сказав не только своего последнего, но и своего предпоследнего слова. Однако, в германской коммунистической партии очень сильны были до самого недавнего времени тенденции революционного фатализма: революция идет, революция приближается, революция принесет с собою вооруженное восстание и власть, а партия… будет в это время вести революционную агитацию и ждать последствий. В такого рода условиях ставить ребром вопросы о сроке значит пробуждать от фаталистической пассивности и поворачивать лицом в сторону основной революционной задачи, то есть сознательно организованного вооруженного восстания с тем, чтобы вырвать у врага власть» (Троцкий, речь на заседании правления Военно-Научного Общества 29 июля 1924 г., «Правда», 5 сентября 1924 г.).

«Мы посвящаем довольно много времени и теоретических усилий Парижской коммуне 1871 г., а пропускаем совершенно мимо себя борьбу немецкого пролетариата, у которого есть уже богатый опыт гражданской войны; почти не занимаемся, например, опытом болгарского вооруженного восстания в сентябре прошлого года; и, наконец, самое поразительное — это то, что мы как бы совершенно сдали в архив опыт Октября…

«Надо тщательнейшим образом изучить опыт Октябрьского переворота — единственной до сих пор победоносной революции пролетариата. Надо составить стратегический и тактический календарь Октября. Надо показать, как события нарастали волна за волной, как они отражались в партии, в Советах, в Центральном Комитете, в военной организации. Что означали колебания внутри партии? Каков был их удельный вес в общем размахе событий? Какова была роль военной организации? Вот работа неоценимой важности Откладывать ее дальше было бы прямым преступлением». (Там же).

«Итак, в чем же собственно задача? Задача в том, чтобы составить универсальный справочник, или руководство, или учебник, или устав по вопросам гражданской войны, следовательно, прежде всего, по вооруженному восстанию, как высшему моменту революции. Нужно подытожить опыт, проанализировать условия, разобрать ошибки, выделить наиболее правильные операции, извлечь необходимые выводы. Обогатим ли мы этим науку, то есть познание законов исторического развития, или искусство, как совокупность выведенных из опыта правил действия? И то и другое, думается мне. Но цель у нас строго практическая: обогатить военно-революционное искусство».

«Такого рода «устав» будет, по необходимости, иметь очень сложное построение. Прежде всего, нужно дать характеристику основных предпосылок захвата власти пролетариатом. Здесь мы еще остаемся в области революционной политики, но ведь восстание и есть продолжение политики, только особыми средствами. Анализ предпосылок сооруженного восстания надо приурочить к разным типам стран. Есть страны с большинством пролетарского населения и страны с ничтожным меньшинством пролетариата и с абсолютным преобладанием крестьянства. Между этими двумя полюсами располагаются страны переходного типа. Нужно, стало быть, положить в основу исследования, по крайней мере, три «типовые» страны: индустриальную, аграрную и промежуточную. Введение (о предпосылках и условиях революции) и должно дать характеристику особенностей каждого из этих типов под углом зрения гражданской войны. Восстание мы рассматриваем двояко: с одной стороны, — как определенный этап исторического процесса, как определенное преломление объективных законов классовой борьбы; с другой стороны — с субъективной или активной точки зрения: как подготовить и провести восстание, чтобы вернее всего обеспечить победу его». (Там же).

Широким кругом лиц, сгруппировавшихся вокруг Военно-Научного Общества, начата была в 1924 году коллективная работа по выработке устава гражданской войны, то есть марксистского руководства по вопросам открытых классовых столкновений и вооруженной борьбы за диктатуру. Работа встретила, однако, вскоре противодействие со стороны Коминтерна, — это противодействие вошло в общую систему борьбы с так называемым троцкизмом, — а затем была вовсе ликвидирована.

Трудно представить себе более легкомысленно преступный шаг. В эпоху крутых поворотов устав гражданской войны, в разъясненном выше смысле, должен входить в железный инвентарь каждого кадрового революционера, не говоря уже о руководителях партии. Этот «устав» должен постоянно штудироваться и пополняться свежим опытом своей собственной страны. Только такое изучение может создать известную гарантию против панически-капитулянтских шагов в моменты, требующие осмотрительности и выдержки.

Если бы такой устав входил в число книг, серьезное изучение которых так же обязательно для коммунистов, как знакомство с основными идеями Маркса, Энгельса и Ленина, мы может быть не имели бы кое-каких отнюдь не неизбежных поражений последних лет, в частности с детским легкомыслием проделанного кантонского переворота. Об этих вопросах проект программы говорит в нескольких строках, почти так же экономно, как о гандизме в Индии. Программа не может, разумеется, вдаваться в детали. Но она должна ребром поставить проблему и дать основные ее формулы, со ссылкой на крупнейшие достижения и крупнейшие ошибки.

Независимо от этого VI-й конгресс должен, на наш взгляд, в особом постановлении обязать Исполком выработать устав гражданской войны, как директивную сводку прошлого опыта побед и поражений.

11. Вопросы партийного режима.

Организационные вопросы большевизма неразрывно связаны с программными и тактическими. На эту тему проект лишь мимоходом говорит о необходимости «строжайшего революционного порядка демократического централизма». Это, единственная формула, определяющая партийный режим, притом совершенно новая формула. Мы знали, что режим партии покоится на принципах демократического централизма. При этом предполагалось теоретически, так было и на практике, что режим демократического централизма заключает в себе как полную возможность для партии обсуждать, критиковать, выражать недовольство, избирать, смещать, так и железную дисциплину действия под полновластным руководством избираемых и смещаемых руководящих органов. Если в демократии понималось верховенство партии над всеми ее органами, то централизм означал правильно построенную сознательную дисциплину, обеспечивающую боеспособность партии. Теперь над этой оправданной всем прошлым формулой партийного режима, становится уже новый дополнительный критерий «строжайшего революционного порядка». Оказывается, что партии нужен не просто демократический централизм, а некий революционный порядок демократического централизма. Эта формула ставит запросто новую, самостоятельную идею «революционного порядка» над демократическим централизмом, то есть над партией.

Что же знаменует собою идея революционного порядка, да еще «строжайшего», стоящая над идеями демократии и централизма? Она знаменует партийный аппарат, независимый или стремящийся к независимости от партии, самодовлеющую бюрократию, которая блюдет «порядок», независимо от партийной массы, и если «порядок» этого требует, отменяет и нарушает волю партии: попирает устав, отодвигает съезды или превращает их в фикцию.

К этой формуле «революционного порядка», возвышающегося над демократией и централизмом, мысль аппарата разными путями подбиралась давно. Мы имели за последние два года, со стороны ответственнейших представителей руководства ряд новых определений партийной демократии, сводивших ее по существу к тому, что демократия, как и централизм, есть только подчинение вышестоящим органам. В этом же направлении далеко продвинулась вся практика. Но централизм, с зажатой и опустошенной демократией, есть бюрократический централизм. Такого рода «порядок» вынужден, конечно, прикрываться формами и обрядностями демократии, подстегивать ее многочисленными циркулярами сверху, приказывать ей заниматься «самокритикой» под угрозой 58-й статьи, и доказывать, что нарушение демократии исходит не от руководящего центра, а от так называемых «исполнителей», с которых никогда нельзя, однако, ничего сыскать, потому, что каждый «исполнитель» оказывается руководителем всех стоящих ниже его.

Таким образом, новая формула, теоретически совершенно несообразная, своим новшеством и своей несообразностью, демонстрирует, что она явилась на свет для удовлетворения некоторых назревших потребностей. Она есть освящение того бюрократического аппарата, который ее породил.

Вопрос этот неразрывно связан с вопросом о фракциях и группировках. При всяком спорном вопросе и разногласии, руководство и официальная печать не только ВКП, но и Коминтерна и всех его секций, немедленно же сдвигают спор в плоскость вопроса о фракциях и группировках. Идейная жизнь партии немыслима без временных идейных группировок. Другого способа еще никто не открыл. А кто пробовал открывать, показывал лишь, что рецепт его сводится к удушению идейной жизни партии.

Разумеется, группировки представляют собою «зло», как и разногласия. Но это зло входит такой же необходимою составной частью в диалектику партийного развития, как яды в жизнь человеческого организма.

Еще большим злом является превращение группировок в организованные, тем более замкнутые, фракции. Искусство руководства партии и состоит в том, чтобы до этого не допустить. Одним голым запретом этого достигнуть нельзя. Лучше всего об этом свидетельствует опыт ВКП.

На Х-м съезде, под гул кронштадского восстания и кулацких мятежей, Ленин провел решение, запрещающее фракции и группировки. Под группировками разумелись не преходящие течения, которые неизбежно слагаются в процессе партийной жизни, а те же фракции, выдающие себя за группировки. Партийная масса ясно поняла смертельные опасности момента и поддержала своего вождя, приняв жесткую и непреклонную по букве резолюции формулу запрещения фракций и фракционности. Но партия в то же время твердо знала, что толковать эту формулу будет Центральный Комитет под руководством Ленина; что ни грубого, ни нелояльного толкования не будет, тем менее злоупотребления властью (смотри «Завещание» Ленина). Партия знала, что ровно через год, а если треть партии захочет, то и через месяц, партия на новом съезде проверит опыт и внесет необходимые ограничения. Постановление Х-го съезда было очень острой мерой, вызванной критическим положением правящей партии на опаснейшем повороте от военного коммунизма к НЭПу. Острая мера оправдала себя полностью, ибо только дополнила правильную и дальнозоркую политику, вырвавшую почву из-под группировок, сложившихся перед переходом к новой экономической политике.

Но постановление Х-го съезда о фракциях и группировках, требовавшее и тогда уже надлежащего истолкования и применения, не есть ни в каком случае абсолютный принцип, стоящий над всеми остальными потребностями партийного развития, независимо от страны, обстановки и времени.

Поскольку партийное руководство, после отхода Ленина, с целью самозащиты от всякой критики, формально опиралось на постановление Х-го съезда о фракциях и группировках, оно, все более сжимая горло партийной демократии все меньше достигало в то же время и непосредственной цели, то есть устранения фракционности. Задача ведь состоит не в том, чтобы запретить фракции, а в том, чтобы их не было. Между тем, никогда фракционность не опустошала так партию, разъедая ее единство, как со времени отхода Ленина от руководства. Никогда в то же время не торжествовала так стопроцентная монолитность, насквозь фальшивая, служащая лишь прикрытием методов удушения партийной жизни.

Тайная от партии аппаратная фракция складывается в ВКП(б) уже до XII-го съезда. Позже она принимает карбонарскую организацию, со своим нелегальным центральным комитетом («семерка»), со своими циркулярами, агентами, шифрами и проч. В партийном аппарате подбирается замкнутый бесконтрольный орден, распоряжающийся исключительными ресурсами не только партийного, но и государственного аппарата и превращающий массовую партию только в прикрытие и подсобное орудие для своих комбинаторских маневров.

Но чем смелее эта замкнутая внутриаппаратная фракция обособляется от контроля партийной массы, все более и более разводняемой путем всяких «призывов», тем глубже и острее идет процесс фракционного дробления, не только в низах, но и в самом аппарате. При полном и неограниченном господстве его над партией, достигнутом уже в эпоху XIII-го съезда, разногласия внутри самого аппарата не находят себе выхода: призвать партию к действительному решению, значило бы снова подчинить ее аппарат. Решать спорный вопрос методами аппаратной демократии, то есть опросом членов секретной фракции, склонна бывает только та из аппаратных группировок, которая заранее убеждена в большинстве. В результате, внутри правящей аппаратной фракции складываются свои враждебные фракции, старающиеся не столько получить большинство внутри общей фракции, сколько найти опору в учреждениях государственного аппарата. Что касается большинства на съезде партии, то оно этим самым обеспечивается уже автоматически, ибо съезд можно созвать когда удобнее и подготовить, как угодно. Так развивается аппаратное узурпаторство, которое представляет собою самую грозную опасность как для партии, так и для диктатуры пролетариата.

После того, как аппаратно-фракционными средствами проведена была первая «антитроцкистская» кампания 1923—1924 гг. внутри подпольной фракции, возглавлявшейся семеркой, прошла глубокая трещина. Основой ее была классовое недовольство ленинградского пролетарского авангарда начавшимся сползанием в вопросах как внутреннего, так и международного характера. Ленинградские передовые рабочие продолжали в 1925 году дело, начатое московскими передовиками в 1923 году. Но эти глубокие классовые тенденции не нашли в партии открытого выражения: они преломились через глухую борьбу внутри аппаратной фракции.

В апреле 1925 г. ЦК рассылает по всей партии циркуляр, опровергавший распускаемые будто бы «троцкистами» (!!) слухи о том, что внутри ядра «ленинцев», то есть фракционной семерки, существуют какие-то разногласия насчет крестьянства. Только из этого циркуляра более широкие партийные кадры узнают о том, что такие разногласия действительно существуют, что отнюдь не мешает кадрам и дальше обманывать партию, будто «оппозиция» нарушает монолитность «ленинской гвардии». Эта пропаганда находится в полном разгаре, когда ХIV-й съезд обрушивает на партию бесформенные и путаные, но тем не менее глубокие по классовым источникам разногласия между двумя частями правящей фракции. Московская и ленинградская организации, то есть две основные крепости партии, выносят, в последний момент перед съездом на своих конференциях, резолюции прямо противоположного характера. И та и другая, разумеется, единогласно. Это чудо «революционного порядка» Москва объясняет засилием аппарата в Ленинграде, а Ленинград возвращает это обвинение Москве. Как будто бы между московской и ленинградской организациями существовала какая-либо непроницаемая переборка. И там и здесь решал аппарат, доказывая стопроцентной монолитностью, что в основных вопросах партийной жизни, партии нет.

ХIV-й съезд оказался вынужденным решать новые разногласия по основным вопросам и определять новый состав руководства за спиною неспрошенной партии. Съезд не мог не уступить сразу это решение тщательно подобранной иерархии партийных секретарей. ХIV-й съезд поставил новую веху в деле ликвидации партийной демократии методами «порядка», то есть усмотрения замаскированной аппаратной фракции. Дальнейший ход борьбы протекал только вчера. Искусство правящей фракции состояло в том, чтобы каждый раз ставить партию перед вынесенным уже решением, перед непоправимым положением, перед совершившимся фактом.

Эта новая, более высокая стадия «революционного порядка» вовсе не означала, однако, ликвидации фракций и группировок. Наоборот, они чрезвычайно развились и обострились, как в партийной массе, так и в самом аппарате. Что касается партии, то здесь бюрократическая расправа с «группировками» все обостряясь и тем знаменуя свое бессилие, докатилась до гнусностей о врангелевском офицере и до 58 статьи. Одновременно шел и разворачивается сейчас процесс нового дробления самой правящей фракции. И теперь, конечно, нет недостатка в фальшивых демонстрациях монолитности и в циркулярах, свидетельствующих о полном единодушии верхов. На самом же деле глухая, ожесточенная, ввиду безысходности своей, борьба в замкнутых аппаратах фракции приняла по всем признакам крайне напряженный характер и подводит партию к какому-то новому взрыву.

Такова теория и практика «революционного порядка», неизбежно превращающаяся в теорию и практику узурпаторства.

Дело, однако, давно уже не ограничивается Советским Союзом. В 1923 году кампания против фракционности исходила главным образом из того довода, что фракции представляют собою пародии партий, а диктатура пролетариата в стране с подавляющим крестьянским большинством и в капиталистическом окружении, не допускает свободы партий. Само по себе это положение безусловно правильно. Но оно требует также правильной политики и правильного режима. Ясно, однако, что такая постановка вопроса означала отказ от распространения резолюции Х-го съезда правящей ВКП(б) на коммунистические партии буржуазных государств. Однако, бюрократический режим имеет свою свою пожирающую логику. Если он не терпит демократического контроля в советской партии, то он не терпит его и в Коминтерне, формально стоящим над ВКП. Вот почему из грубого и нелояльного истолкования и применения резолюции Х-го съезда, отвечавшей определенным условиям момента в СССР, руководство сделало универсальный принцип и распространило его на все организации земного шара.

Большевизм всегда силен был исторической конкретностью в выработке организационных форм, — никаких голых схем. Переходя из этапа в этап, большевики радикально меняли свою организационную структуру. Между тем, теперь один и тот же принцип «революционного порядка» применяется к могущественной партии пролетарской диктатуры; к германской коммунистической партии, представляющей серьезную политическую силу; к молодой китайской партии, оказавшейся сразу вовлеченной в водоворот революционной борьбы, и к небольшому пропагандистскому обществу, каким является партия Соединенных Штатов. Достаточно, чтобы в этой последней поднялись сомнения в правильности методов, навязываемых очередным Пепером, как на «сомневающихся» сразу же обрушиваются кары за фракционность. Молодая партия, представляющая совершенно эмбриональный политический организм, без настоящей связи с массами, без опыта революционного руководства, без теоретической вышколки, уже с ног до головы вооружена всеми атрибутами «революционного порядка», которые выглядят на ней, как отцовские доспехи на шестилетнем сыне.

ВКП имеет богатейший идейно-революционный опыт. Но как показало последнее пятилетие, и она не может безнаказанно ни одного дня прожить одними лишь процентами с капитала, а обязана постоянно воспроизводить и расширять его, что возможно только путем коллективной работы партийной мысли. Что же говорить об иностранных коммунистических партиях, возникших несколько лет тому назад и проходящих только первоначальный период накопления теоретических знаний и практического умения. Без действительной свободы партийной жизни, свободы обсуждения, свободы коллективной, в том числе групповой, выработки своих путей, эти партии никогда не сложатся в решающую революционную силу.

До Х-го съезда, на коем была запрещена фракционность, ВКП прожила два десятилетия без этого запрета. И именно эти два десятилетия так воспитали и подготовили ее, что она на труднейшем повороте сумела принять и перенести суровые решения Х-го съезда. Коммунистические же партии Запада сразу начинают с этого.

Ленин и мы вместе с ним больше всего опасались чрезмерного, подавляющего влияния РКП, вооруженной могущественными государственными ресурсами, на молодые только организующиеся партии Запада. Ленин неутомимо предостерегал против забегания вперед по линии централизма, против чрезмерных замашек по этой части Исполкома и Президиума, и особенно против таких форм и приемов помощи, которые превращаются в прямое и безаппеляционное командование.

Перелом начался под именем «большевизации» в 1924 году. Если под большевизацией понимать чистку партии от чужеродных элементов и навыков, от социал-демократических чиновников, держащихся за места, от франк-массонов, демократов, пацифистов, идеалистических путаников и прочее, то эта работа производилась с первого дня существования Коминтерна и на 4-м конгрессе приняла крайне боевые формы в отношении французской партии. Но эта действительная большевизация неразрывно связывалась ранее с собственным опытом национальных секций Коминтерна, вырастала из этого опыта и имела своим оселком вопросы национальной политики, поднимаемые до интернациональных задач. Совершенно карикатурный характер имела «большевизация» 1924 года, когда руководящим организациям коммунистических партий приставляли к виску револьвер, требуя, чтобы они без информаций и обсуждений, заняли немедленную и окончательную позицию по внутренним разногласиям ВКП, причем от этой позиции заранее зависело, быть им или не быть в Коминтерне. Между тем европейские коммунистические партии в 1924 году ни в каком смысле не были вооружены для скоропалительного решения вопросов русской дискуссии, в которой тогда только намечались две принципиальные тенденции, выросшие из нового этапа пролетарской диктатуры. Разумеется, и после 1924 года очистительная работа была необходима, и из многих секций правильно удалены чужеродные элементы. Но взятая в целом «большевизация» состояла в том, что клином русских разногласий, по которому сверху били молотом государственного аппарата, дезорганизовали раз за разом слагавшееся руководство коммунистических партий Запада. Все это под знаменем борьбы с фракционностью.

Если внутри партии пролетарского авангарда и кристаллизуются фракции, грозящие надолго парализовать ее боеспособность, тогда, разумеется, она всегда окажется перед необходимостью решить: дать ли времени еще произвести дополнительную проверку или признать сейчас же раскол неизбежным. Боевая партия никогда не может быть суммой фракций, тянущих в разные стороны. В таком общем виде это неоспоримо. Но применять раскол как превентивное средство против разногласий, отсекать каждую группу и группировку, поднимающую голос критики, значит превратить внутреннюю жизнь партии в цепь организационных абортов. Такие методы, не содействуя продолжению и развитию рода, только истощают материнский организм, то есть партию. Борьба с фракционностью становится неизмеримо опаснее самой фракционности.

Мы имеем сейчас такое положение, когда фактически инициаторы и основатели почти всех коммунистических партий мира, поставлены вне Интернационала, не исключая и бывшего председателя этого последнего. Из всех почти партий исключены или отстранены руководящие группы двух последовательных периодов партийного развития. В Германии группа Брандлера и сейчас еще находится на положении полупартийной; группа Маслова за порогом партии. Во Франции исключены старые группы Росмера—Моната, Лорио и Суварина, а также руководящая группа следующего периода Жиро—Трэн. В Бельгии исключена коренная группа Оверстратена. Если группа Бордиги, родоначальница итальянской коммунистической партии, исключена только наполовину, то это объясняется условиями фашистского режима. В Чехо-Словакии, в Швеции, в Норвегии, в Соединенных Штатах, словом почти во всех партиях мира мы имеем более или менее аналогичные явления, возникшие в послеленинский период.

Что многие из исключенных делали крупнейшие ошибки, это неоспоримо, и на это мы указывали не позже других. Что многие из исключенных, после отсечения от Коминтерна, вернулись в значительной мере к своим отправным позициям, левому социал-демократизму или синдикализму, это столь же бесспорно. Но задача руководства Коминтерна вовсе не состоит в том, чтобы каждый раз загонять молодое руководство национальных партий в тупик и обрекать этим отдельных его представителей на идейное вырождение. «Революционный порядок» бюрократического руководства стал грозной помехой на пути развития всех партий Интернационала.

• • •

Организационные вопросы неотделимы от программных и тактических. Надо отдать себе совершенно ясный отчет в том, что одним из важнейших источников оппортунизма в Коминтерне является аппаратно-бюрократический режим в самом Коминтерне и в его руководящей партии. Что в Советском Союзе бюрократизм является и выражением и орудием давления непролетарских классов на пролетариат, в этом не может быть никакого сомнения после опыта 1921—1928 гг. Проект программы Коминтерна на этот счет дает правильную формулировку, когда говорит, что бюрократические извращения «неизбежно вырастают на почве недостаточной культурности масс и чуждых пролетариату классовых влияний». Здесь мы имеем ключ к пониманию не только бюрократизма вообще, но и причины его чрезвычайного роста за последнее пятилетие. Если недостаточная культурность масс все же за этот период росла, — а это несомненно, — то причину роста бюрократизма можно искать только в росте чуждых пролетариату классовых влияний. Поскольку европейские коммунистические партии, то есть прежде всего их руководящие центры, организационно равнялись по аппаратным сдвигам и перегруппировкам в ВКП, постольку бюрократизм иностранных коммунистических партий являлся в значительной мере отражением и дополнением бюрократизма внутри ВКП.

Подбор руководящих элементов в коммунистических партиях происходил и происходит главным образом под углом зрения их готовности принять и одобрить последнюю аппаратную группировку ВКП. Более самостоятельные и ответственные из руководящих элементов иностранных партий, не согласные подвергаться перетасовкам в чисто административном порядке, либо выбрасывались из партии вообще, либо загонялись в правое (нередко мнимо-правое) крыло, либо, наконец, попадали в оппозицию слева. Таким образом, органический процесс подбора и сплочения кадровых революционных элементов, на основе пролетарской борьбы, под руководством Коминтерна, пресекался, изменялся, искажался, отчасти прямо подменялся административно-бюрократической сортировкой сверху. Естественно, те из руководящих коммунистов, которые с большей готовностью принимали готовые решения и подписывали любые резолюции, получали нередко перевес над более партийными элементами, проникнутыми чувством революционной ответственности. Вместо отбора выдержанных и стойких революционеров получается нередко отбор бюрократически приспособленных.

Все вопросы внутренней и международной политики неизменно возвращают нас к вопросам партийного режима. Сдвиги с классовой линии в вопросах китайской революции, английского рабочего движения, хозяйства СССР, зарплаты, налогов и пр. представляют разумеется, сами по себе серьезнейшую опасность. Но эта опасность увеличивается в десять раз вследствие того, что бюрократический режим, связывая партию по рукам и по ногам, не дает ей возможности нормальными путями выправлять линию руководящей партийной верхушки. То же самое относится и к Коминтерну. Резолюция ХIV съезда ВКП о необходимости более демократического и коллективного руководства Коминтерном на практике превратилась в свою противоположность. Изменение режима в Коминтерне становится вопросом жизни и смерти для международного революционного движения. Это изменение может быть достигнуто двумя путями: либо рука об руку с изменением режима в ВКП, либо в борьбе против руководящей роли ВКП в Коминтерне. Все усилия должны быть направлены на то, чтобы обеспечить первый путь. Борьба за изменение режима в ВКП, есть борьба за оздоровление режима в ВКП, есть борьба за оздоровление режима в Коминтерне и за сохранение в нем идейно-руководящей роли за нашей партией.

Из программы надо, поэтому, беспощадно изгнать самую мысль о том, будто живые действующие партии отдаются под контроль «революционного порядка» несменяемой партийно-государственной бюрократии. Надо самой партии вернуть ее права. Надо, чтоб партия снова стала партией. Надо сказать об этом в программе такими словами, чтоб не оставить никакого места для теоретического оправдания бюрократизма и тенденций узурпаторства.

12. Причины поражений оппозиции и перспективы.

Начиная с осени 1923 года левое, пролетарское крыло партии, излагавшее свои взгляды в ряде документов, главным из которых является «Платформа большевиков ленинцев (оппозиции)», подвергалось систематическим организационным разгромам. Методы расправы определялись характером партийного режима, который бюрократизировался по мере усиления давления непролетарских классов на пролетариат. Возможность успехов этих методов создавалась общим политическим характером периода, когда пролетариат терпел величайшие поражения, социал-демократия снова оживала, а внутри коммунистических партий крепли центристско-оппортунистические тенденции, причем до самых последних месяцев центризм систематически сползал вправо. Первый разгром оппозиции произведен был непосредственно вслед за поражением германской революции и явился как бы его дополнением. Этот разгром был бы совершенно невозможен при победе германского пролетариата, которая чрезвычайно повысила бы классовое самочувствие пролетариата СССР, а значит и его силу сопротивления давлению буржуазных классов, внутренних и внешних, и партийному бюрократизму, передающему это давление.

Для уяснения общего смысла происходивших в Коминтерне с конца 1923 года перегруппировок, в высшей степени важно было бы шаг за шагом проследить как объясняла себе свои организационные «победы» над оппозицией руководящая группа на разных этапах своего сползания. Мы лишены возможности выполнить эту работу в рамках критики проекта программы. Но для нашей цели будет достаточно, если мы посмотрим, как понималась первая «победа» над оппозицией в сентябре 1924 года, в дебютной статье Сталин по вопросам международной политики.

«Вернейшим признаком, — так писал Сталин, — глубочайших революционных процессов, происходящих в недрах рабочего класса нужно считать решительную победу в компартиях революционного крыла»…

И в другом месте той же статьи:

«Если к этому добавить факт полной изоляции оппортунистического течения в ВКП, то картина получится законченная. V-й конгресс Коминтерна лишь закрепил победу революционного крыла в основных секциях Коминтерна» («Правда», 20 сентября 1924 года, подчеркнуто нами).

Таким образом, поражение оппозиции РКП объявлялось результатом того, что европейский пролетариат левеет, идет непосредственно к революции и дает во всех секциях перевес революционному крылу над оппортунистами. Сейчас, почти пять лет спустя, после величайшего поражения международного пролетариата осенью 1923 года «Правда» оказалась вынужденной признать, что только теперь начинает проходить

«волна некоторой апатии и придавленности, наступившая после поражения 1923 года и позволившая германскому капиталу укрепить свои позиции» («Правда», 28 сентября 1928 года).

Но тогда возникает вопрос, новый для нынешних руководителей Коминтерна, но не для нас: значит поражение оппозиции в 1923 и в следующие годы приходится объяснять не полевением, а поправением рабочего класса? Ответ на этот вопрос решает все.

В 1924 году на V-м конгрессе Коминтерна, и позже в речах и статьях, ответ давался ясный и категорический: усиление революционных элементов рабочего движения Европы, новая поднимающаяся волна, приближение пролетарской революции — все, что вызвало «крушение» оппозиции.

Но сейчас является уже установленным, общепризнанным, неоспоримым факт крутого и притом длительного перелома политической конъюнктуры после 1923 года вправо. Совершенно неоспорим поэтому тот факт, что возникновение борьбы против оппозиции, усиление этой борьбы, углубление ее, доведение ее до исключений и ссылок, теснейшим образом связаны с политическим процессом буржуазной стабилизации в Европе. Этот процесс нарушался, правда, за последние четыре года крупными революционными событиями. Но новые ошибки руководства, еще более тяжкие, чем в 1923 году в Германии, давали каждый раз победу врагу при наихудших условиях для пролетариата и компартии, и тем создавали новые источники питания буржуазной стабилизации. Международное революционное движение терпело поражения и с ним вместе терпело поражения левое, пролетарское, ленинское крыло ВКП(б) и Коминтерна.

Объяснение будет не полно, если мы не привлечем выраставший на этом мировом фоне внутренний процесс в экономике и политике СССР, именно, нарастание противоречий на основах НЭПа, при отсутствии правильного понимания проблемы экономической смычки города и деревни, при недооценке диспропорции и задач индустриализации со стороны руководства, при непонимании значения плановой хозяйственной установки и проч.

Рост экономического и политического нажима бюрократических и мелкобуржуазных слоев внутри страны на фоне поражений пролетарской революции в Европе и Азии — вот та историческая цепь, которая затягивалась в течение этих 4-х лет на шее оппозиции. Кто этого не понял, тот не понял ничего.

• • •

В этом изложении нам приходилось почти на каждом важном этапе сопоставлять ту линию, которая проводилась на деле, с той линией, которую отвергали под именем троцкизма. В обобщенном своем виде смысл этой борьбы выступает для марксиста с полной ясностью. Если эпизодические, частичные обвинения в «троцкизме», подкреплявшиеся нагромождением действительных и мнимых цитат за 25 лет, могли сбивать с толку, то связная и обобщенная оценка идейной борьбы последних пяти лет говорит, что здесь были две линии. Одна — сознательная и последовательная линия, продолжение и развитие ленинских теоретических и стратегических принципов в применении ко внутренним вопросам СССР и к вопросам мировой революции: это линия оппозиции. И другая, не осознанная, противоречивая, колеблющаяся, линия зигзагообразного сползания с ленинизма под давлением враждебных классовых сил в период политического отлива в международном масштабе: это линия официального руководства. При больших сдвигах люди нередко легче расстаются с понятиями, чем с привычными словами. Это общий закон идейного линяния. Ревизуя Ленина по существу почти во всех основных вопросах, руководство выдавало эту ревизию за развитие ленинизма, а революционно-интернациональную сущность ленинизма объявило троцкизмом, не только для внешней, но и для внутренней маскировки, чтобы тем легче приспособиться к процессу собственного сползания.

Кто захочет понять это, тот не сделает нам дешевого упрека в том, что критику проекта программы мы связали с разоблачением легенды троцкизма. Нынешний проект программы вырос из идеологической эпохи, которая полна была этой легендой. Авторы проекта больше всего ее питали, от нее исходили, к ней все примеривали. Эту эпоху отражает и проект программы.

В историю политики вошла новая глава исключительной поучительности. Можно назвать ее главой, повествующей о силе мифотворчества, или проще, идейной клеветы, как политического оружия. Недооценивать это оружие, как свидетельствует опыт, нельзя. Мы еще далеко не совершили «скачка из царства необходимости в царство свободы», и живем в классовом обществе, которое невозможно без темноты, предрассудков и суеверий. Миф, отвечающий известным интересам или традиционным привычкам, может всегда получить в классовом обществе большую силу. Но тем не менее, на одном мифе, хотя бы и планово-организованном и пользующемся всеми ресурсами государственного порядка, нельзя построить большой политики, тем более революционной, особенно же в нашу эпоху крутых переломов. Мифотворчество неизбежно запутывается в собственных противоречиях. Мы назвали лишь небольшую, хотя, может быть и наиболее важную часть этих противоречий. Совершенно независимо от того, позволят ли нам внешние условия довести наш анализ до конца, мы твердо рассчитываем на то, что на помощь субъективному анализу придет объективный анализ событий.

Полевение рабочих масс Европы есть несомненный факт, нашедший свое выражение в последних парламентских выборах. Но полевение это проходит лишь через первоначальную свою стадию. Такие факторы, как недавнее поражение китайской революции противодействуют полевению, сдвигая его в значительной мере в социал-демократическое русло. Каким темпом пойдет этот процесс в дальнейшем, мы не собираемся здесь предсказывать. Ясно, во всяком случае, что полевение станет предвестником новой революционной ситуации лишь с того момента, когда тяга к коммунистической партии будет расти за счет больших резервов социал-демократии. Пока еще этого нет. Это должно наступить с железной необходимостью.

Нынешнее неопределенное направление руководства Коминтерна, с его внутренне-несогласованными попытками повернуть руль влево, не меняя всего режима и не прекращая организационной борьбы против наиболее испытанных революционных элементов, это противоречивое направление возникло не только под ударами внутренних хозяйственных затруднений в СССР, подтвердивших целиком прогноз оппозиции, но и целиком соответствует первому этапу полевения рабочих масс Европы. Эклектичность в политике руководства Коминтерна, эклектичность проекта программы представляют как бы моментальную фотографию нынешнего состояния международного рабочего класса, который толкается ходом развития влево, но еще не определил своего пути и отдал свыше девяти миллионов голосов немецкой социал-демократии.

Дальнейший действительно революционный подъем будет означать гигантскую перегруппировку в рабочем классе, во всех его организациях, в том числе и в Коминтерне. Темп этого процесса еще не ясен, но его кристаллизационные линии выступают с полной бесспорностью. Рабочие массы будут слой за слоем перетекать от социал-демократии к коммунистической партии. Стержень коммунистической политики будет передвигаться справа налево. Вместе с тем будет находить все больший спрос последовательная большевистская линия той группировки, которая умела с конца 1923 года, с момента поражения германского пролетариата, плыть против течения под градом обвинений и преследований.

Какими организационными путями восторжествуют в Коминтерне, а значит и во всем международном пролетариате, идеи подлинного, неподдельного ленинизма, это в огромной степени зависит от нынешнего руководства Коминтерна и следовательно непосредственно от VI-го конгресса.

Каковы бы, однако, ни были решения последнего, — мы готовы и к худшему, — общая оценка нынешней эпохи и ее внутренних тенденций, в частности, оценка опыта последнего пятилетия говорят нам, что для идей оппозиции нет надобности в каком-либо другом русле, кроме русла Коммунистического Интернационала. Оторвать от него нас никому не удастся. Идеи, которые мы защищаем, станут его идеями. Они найдут свое выражение в программе Коммунистического Интернационала.

III. Итоги и перспективы китайской революции, ее уроки для стран Востока и всего Коминтерна.

На анализе опыта, ошибок и тенденций революции 1905 года сложились окончательно большевизм и меньшевизм и левое крыло германской и международной социал-демократии. Анализ опыта китайской революции имеет сейчас не меньшее значения для международного пролетариата.

Этот анализ, однако, даже не начат: он запрещен. Официальная литература занимается беглой пригонкой фактов под резолюции ИККИ, несостоятельность которых обнаружена до конца. Проект программы срезывает по возможности острые углы китайской проблемы, но в основном закрепляет гибельную линию ИККИ в китайском вопросе. Анализ величайшего исторического процесса подменяется литературной защитой обанкротившихся схем.

1. О природе колониальной буржуазии.

Проект программы гласит:

«Временные соглашения (с национальной буржуазией колониальных стран) допустимы лишь постольку, поскольку она не препятствует революционной организации рабочих и крестьян и ведет действительную борьбу против империализма».

Эта формулировка, хоть и вклеенная преднамеренно в придаточное предложение, является одним из центральных положений проекта, по крайней мере, для стран Востока. Главное предложение говорит, разумеется, об «освобождении (рабочих и крестьян из-под влияния национальной буржуазии». Но мы судим не грамматически, а политически, притом на основании опыта, и потому говорим: главное предложение тут лишь придаточное, а придаточное и есть самое главное. Взятая же в целом формула есть классическая меньшевистская петля для пролетариев Востока.

О каких таких «временных соглашениях» тут говорится? В политике, как и в природе, все «временно». Может быть здесь речь идет о чисто-практических соглашениях от случая к случаю? От таких строго-ограниченных и строго-деловых соглашений, служащих каждый раз вполне определенной цели, мы не можем, разумеется, зарекаться. Например, когда дело идет о согласовании с гоминьдановским студенчеством анти-империалистской демонстрации или о помощи стачечникам на иностранной концессии со стороны китайского купечества и пр. Подобные случаи отнюдь не исключены и в будущем, даже в Китае. Но тогда причем же здесь общие политические условия: «поскольку она (буржуазия) не препятствует революционной организации рабочих и крестьян и ведет действительную (!) борьбу против империализма». Единственное «условие» всякого отдельного, практического, делового, приуроченного к данному случаю соглашения с буржуазией состоит в том, чтобы ни прямо, ни косвенно, ни на день, ни на час, не смешивать ни организаций, ни знамен, отличать красное от синего, и ни в малейшей степени не верить тому, будто буржуазия способна или готова вести действительную борьбу с империализмом и не препятствовать рабочим и крестьянам. Для деловых и практических соглашений нам такое условие совершенно не нужно. Наоборот, оно могло бы только приносить вред, сбивая общую линию нашей борьбы против капитала, которая не прекращается и на короткий срок «соглашения». Давно сказано, что чисто-практические соглашения, такие, которые нас ни в малейшей степени не связывают и политически ни к чему не обязывают, можно, если это в данный момент выгодно, заключать с самим чертом. Но нелепо при этом требовать, чтобы черт вообще перешел по этому случаю в христианскую веру, и чтобы рога свои применял не против рабочих и крестьян, а исключительно для благочестивых дел. Выступая с такими условиями, мы, по существу, действуем уже как адвокаты черта и напрашиваемся к нему в крестные отцы.

Своими нелепыми условиями, заранее прикрашивающими буржуазию, проект программы совершенно ясно и отчетливо говорит (несмотря на дипломатически-придаточный характер предложения), что дело идет именно о длительных политических блоках, а не об единовременных, однократных соглашениях по практическим выводам и для строго деловых целей. Но что означают в этом последнем случае требования, чтобы буржуазия «действительно» боролась и «не препятствовала»? Предъявляем ли мы эти условия самой буржуазии и требуем от нее публичного обязательства? Сколько угодно! Она даже пошлет своих делегатов в Москву, вступит в Крестинтерн, примкнет в качестве «сочувствующей» к Коминтерну, заглянет в Профинтерн, словом, пообещает все, что даст ей возможность — при нашей помощи — лучше, легче, полнее обмануть своих рабочих и крестьян, замазав им глаза… до первой шанхайской оказии.

Или, может быть, тут дело идет не о политических обязательствах со стороны буржуазии, которые, повторяем, она сейчас же даст, чтобы превратить нас таким образом в поручителей за себя перед рабочими массами? Может быть здесь дело идет об «объективной», «научной» оценке данной национальной буржуазии, об априорной «социологической», так сказать, экспертизе, ее способностей бороться и не препятствовать? Увы, как свидетельствует самый свежий опыт, такая априорная экспертиза оставляет обыкновенно экспертов в дураках. И ничего бы, если б только их одних…

Не может быть ни малейшего сомнения: дело идет в тексте именно о длительных политических блоках. Практические соглашения от случая к случаю незачем было бы и включать в программу, для них достаточно деловой тактической резолюции «по текущему моменту». Дело идет об оправдании и программном закреплении вчерашнего курса на Гоминьдан, погубившего вторую китайскую революцию, и способного погубить не одну еще.

По мысли Бухарина, действительного автора проекта, ставка ставится именно на общую оценку колониальной буржуазии, способность которой бороться и не препятствовать должна быть доказана не ее собственной божбою, а строго «социологической», то есть 1001-й схоластической схемкой, для этого оппортунистического дела приуроченной.

Чтобы яснее показать это, приведем тут же бухаринскую оценку колониальной буржуазии. Сославшись на «антиимпериалистическое содержание» колониальных революций, и на Ленина (совершенно невпопад) Бухарин заявляет:

«Либеральная буржуазия в Китае в течение ряда лет, а не месяцев, играла объективно революционную роль, а потом исчерпала себя. Это была вовсе не политическая «однодневка» типа русской либеральной революции 1905 года».

Тут все ошибочно — с начала до конца.

Ленин действительно учил, что нужно строго различать между угнетенной буржуазной нацией и угнетающей. Отсюда вытекают исключительной важности выводы, например, по отношению к войне между империалистической страной и колониальной. Для пацифиста эта война равна всякой другой, для коммуниста война колониальной нации против империалистской есть буржуазно-революционная война. Ленин, поднимал, таким образом, национально-освободительные движения, колониальные восстания и войны угнетенных наций до степени буржуазно-демократических революций, в частности до русского 1905 года. Но Ленин вовсе не ставил, как это делает теперь повернувший на 180° Бухарин, национально-освободительные войны над буржуазно-демократическими революциями. Ленин требовал различения между буржуазией угнетенной и буржуазией угнетательской страны. Но Ленин нигде не ставил и не мог ставить вопрос так, будто буржуазия колониальной или полуколониальной страны, в эпоху борьбы за национальное освобождение, должна быть прогрессивнее и революционнее, чем буржуазия неколониальной страны в эпоху демократической революции. Теоретически это ни из чего не вытекает, исторически не подтверждается. Как ни жалок, например, русский либерализм и как ни ублюдочна его левая половина, мелко-буржуазная демократия, эсеры и меньшевики, но вряд ли все же можно утверждать, что китайский либерализм и китайская буржуазная демократия оказались выше или революционнее русских.

Изображать дело так, будто из факта колониального гнета непременно вытекает революционный характер национальной буржуазии, значит перелицовывать основную ошибку меньшевизма, который считал, что революционная природа русской буржуазии должна непременно вытекать из самодержавно-крепостнического гнета.

Вопрос о природе и политике буржуазии решается всей внутренней классовой структурой нации, ведущей революционную борьбу; исторической эпохой, в которую эта борьба развертывается; степенью экономической, политической и военной зависимости национальной буржуазии от мирового империализма в целом или определенной части его; наконец, и это главное, степенью классовой активности национального пролетариата и состоянием его связей с международным революционным движением.

Демократическая или национально-освободительная революция может обещать буржуазии углубление и расширение возможностей эксплуатации. Самостоятельное выступление пролетариата на революционной арене угрожает отнять у нее возможность эксплуатации целиком.

Присмотримся к фактам.

Нынешние вдохновители Коминтерна неустанно повторяли, что Чан-Кай-Ши вел войну «с империализмом», тогда как Керенский шел рука об руку с империалистами. Вывод: против Керенского надо было вести непримиримую борьбу, Чан-Кай-Ши надо было поддерживать.

Связь керенщины с империализмом неоспорима. Можно отойти еще назад и указать на то, что русская буржуазия «низлагала» Николая Второго с благословления британского и французского империализма. Не только Милюков—Керенский поддерживали войну Ллойд-Джорджа—Пуанкарэ, но Ллойд-Джордж с Пуанкарэ поддерживали революцию Милюкова—Керенского, сперва против царя, затем против рабочих и крестьян. Это совершенно бесспорно.

Но как обстояло дело на этот счет в Китае? «Февральская» революция произошла в Китае в 1911 году. Эта революция была большим и прогрессивным событием, хотя совершилась она при самом непосредственном участии империалистов. Сун-Ят-Сен в своих воспоминаниях рассказывает, как его организация во всей своей работе опиралась на «помощь» империалистических государств: то Японии, то Франции, то Америки. Если Керенский в 1917 году продолжал участвовать в империалистской войне, то ведь и китайская буржуазия, «национальная», революционная и проч. поддержала вмешательство Вильсона в войну, в надежде, что Антанта поможет освобождению Китая. Сун-Ят-Сен в 1918 году обращался к правительствам Антанты со своими проектами экономического подъема и политического освобождения Китая. Нет никакого основания утверждать, будто китайская буржуазия в борьбе с манчжурской династией проявила более революционные качества, чем русская буржуазия в борьбе с царизмом; или будто существует принципиальное различие в отношении к империализму со стороны Чан-Кай-Ши и со стороны Керенского.

Но Чан-Кай-Ши, утверждает ИККИ, вел все же войну против империализма. Изображать дело так, значит грубо подкрашивать действительность. Чан-Кай-Ши вел войну против китайских милитаристов, агентов одного из империалистических государств. Это совсем не то же самое, что вести войну против империализма. Даже Тан-Пин-Сян это понимал. В своем докладе седьмому пленуму ИККИ (в конце 1926 г.) Тан-Пин-Сян следующими словами характеризовал политику гоминьдановского центра, возглавлявшегося Чан-Кай-Ши:

«В области международной политики он занимает, в полном смысле слова, пассивную позицию… Он склонен бороться только с английским империализмом, что же касается японских империалистов, то при определенных условиях он готов пойти с ними на компромисс» (Стен. отчет, т. 1, стр. 406).

Отношение Гоминьдана к империализму было с самого начала не революционным, а насквозь соглашательским: он стремился разбить и оттеснить агентов определенных империалистских держав, чтобы вступить в сделку с теми же, или другими империалистскими державами на более льготных для китайской буржуазии условиях. Только.

Но дело в том, что вся эта постановка вопроса неправильна. Измерять надо не отношение каждой национальной буржуазии к империализму «вообще», а отношение ее к очередным революционно-историческим задачам своей нации. Русская буржуазия была буржуазией империалистского угнетательского государства. Китайская буржуазия есть буржуазия угнетенной, колониальной страны. Низвержение крепостнического царизма было прогрессивной задачей в старой России. Низвержение империалистского гнета является прогрессивной исторической задачей в Китае. Но поведение китайской буржуазии по отношению к империализму, пролетариату и крестьянству не только не революционнее отношения русской буржуазии к царизму и революционным классам России, но, пожалуй, еще подлее и реакционнее. Вот так только и можно ставить вопрос.

Китайская буржуазия достаточно реалистична и достаточно близко знает в лицо мировой империализм, чтобы понимать, что действительно серьезная борьба с ним требует такого подъема революционных масс, который, в первую голову, будет угрожать ей самой. Если борьба с манчжурской династией была задачей меньшего исторического масштаба, чем низвержение царизма, то борьба с мировым империализмом есть задача большего масштаба. И если мы с первых наших шагов учили рабочих России не верить готовности либерализма и способности мелкобуржуазной демократии низвергнуть царизм и уничтожить крепостничество, то никак не в меньшей степени мы это чувство недоверия должны были с самого начала прививать китайским рабочим. Новая, совершенно ложная теория Сталина—Бухарина об «имманентной» революционности колониальной буржуазии, по существу, перевод меньшевизма на язык китайской политики, служит только для того, чтобы из угнетенного положения Китая сделать внутреннюю политическую премию для китайской буржуазии и бросить на ее чашу дополнительную гирю против чаши трижды угнетенного китайского пролетариата.

Но ведь северный поход Чан-Кай-Ши, говорят нам авторы проекта программы, Сталин и Бухарин, вызвал могущественный подъем в рабочих и крестьянских массах. Это бесспорно. Но разве тот факт, что Гучков с Шульгиным привезли в Петроград отречение Николая II, не сыграл революционной роли, не пробудил наиболее забитые, усталые и робкие слои народа? Разве тот факт, что вчерашний трудовик Керенский стал председателем Совета министров и главнокомандующим не пробуждал солдатскую массу, не толкал ее на митинги, не поднимал на ноги деревню против помещика? Можно поставить вопрос и шире: разве вся работа капитализма не пробуждала массы, не вырывала их, по выражению Коммунистического Манифеста из идиотизма деревенской жизни, не двигала пролетарские батальоны на борьбу? Но разве же историческая оценка объективной роли капитализма в целом, или тех или других действий буржуазии, в частности, заменяет собою наше активное, классовое, революционное отношение к капитализму или к действиям буржуазии? На такого рода недиалектическом, консервативном, хвостистском «объективизме» всегда основывалась оппортунистическая политика. Марксизм же учил неизменно, что революционные результаты тех или других действий, к которым буржуазия вынуждается своим положением, будут тем полнее, решительнее, несомненнее, прочнее, чем более независим по отношению к буржуазии пролетарский авангард, чем меньше он склонен класть ей палец в рот, прикрашивать ее, переоценивать ее революционность или готовность к «единому фронту» и к борьбе с империализмом.

Ни теоретически, ни исторически, ни политически сталинская и бухаринская оценка колониальной буржуазии не выдерживает никакой критики. Между тем, именно эту оценку пытается, как мы видели, закрепить проект программы.

• • •

Одна не вскрытая и не осужденная ошибка всегда влечет за собой другую или подготовляет ее.

Если вчера китайская буржуазия зачислялась в единый революционный фронт, то сегодня она объявлена «окончательно перешедшей в лагерь контр-революции». Нетрудно обнаружить, насколько неосновательны эти переводы и зачисления, производимые в чисто-административном порядке, без сколько-нибудь серьезного марксистского анализа.

Совершенно очевидно, что буржуазия, примыкая к лагерю революции, делает это не случайно, не по легкомыслию, а под давлением своих классовых интересов. Из страха перед массами буржуазия затем отходит от революции или открыто обнаруживает свою затаенную вражду к революции. Но окончательно перейти в лагерь контр-революции, то есть освободиться от необходимости снова «поддерживать» революцию, или, по крайней мере, заигрывать с нею, буржуазия может только в том случае, если революционным или иным, например, бисмарковским путем удовлетворены ее основные классовые потребности. Напомним историю 1848—1871 гг. Напомним, что русская буржуазия получила возможность столь откровенно повернуть спину революции 1905 года только потому, что получила от нее Государственную Думу, то есть путь непосредственного воздействия на бюрократию и путь сделок с нею. И тем не менее, когда война 1914—1917 гг. обнаружила неспособность «обновленного» режима обеспечивать основные интересы буржуазии, последняя опять повернулась в сторону революции, и повернулась круче, чем в 1905 году.

Можно ли сказать, что революция 1925—1927 годов в Китае дала хотя бы частичное удовлетворение основным интересам китайского капитализма? Нет, Китай ныне так же далек от действительного национального единства и от таможенной самостоятельности, как и до 1925 года. Между тем, создание единого внутреннего рынка и его ограждение от более дешевых чужих товаров — это для китайской буржуазии почти вопрос жизни и смерти, второй по значению после вопроса об удержании основ своего классового господства над пролетариатом и деревенской беднотой. Но и для японской и английской буржуазии — удержание Китая на положении колонии является не менее важным вопросам, чем для китайской буржуазии — экономическая самостоятельность. Вот почему в политике китайской буржуазии будет еще немало зигзагов влево. Для любителей единого национального фронта искушений еще хватит впереди. Сказать сегодня китайским коммунистам: ваш блок с буржуазией с 1924 года до конца 1927 года был правилен, но теперь он не годится, потому, что буржуазия окончательно перешла в лагерь контр-революции, значит снова разоружать китайских коммунистов перед будущими объективными поворотами обстановки и неизбежными зигзагами китайской буржуазии влево. Уже нынешняя война Чан-Кай-Ши против севера совершенно опрокидывает механическую схему авторов проекта программы.

• • •

Но, пожалуй, ярче, убедительнее и неоспоримее всего выступит перед нами принципиальная ошибка официальной постановки вопроса, если мы вспомним тот, совсем еще свежий и притом немаловажный факт, что царская Россия была комбинацией из угнетающей и угнетаемых наций, то есть из великороссов и «инородцев», из коих многие находились целиком на колониальном или полуколониальном положении. Ленин не только требовал величайшего внимания к национальному вопросу народов царской России, но и провозгласил — против Бухарина и других — элементарной обязанностью пролетариата господствующей нации поддерживать борьбу угнетенных наций за их самоопределение, вплоть до отделения. Не делала ли партия отсюда тот вывод, что буржуазия угнетенных царизмом национальностей — поляков, украинцев, татар, евреев, армян и прочих — прогрессивнее, радикальнее, революционнее русской? Исторический опыт свидетельствует, что польская буржуазия, несмотря на сочетание самодержавного гнета с национальным, была реакционнее русской буржуазии и в Государственных Думах тяготела не к кадетам, а к октябристам. То же относительно татарской буржуазии. Совершенно беспримерное бесправие еврейское не мешало еврейской буржуазии быть еще трусливее, реакционнее и подлее русской. Или, может быть, эстонская буржуазия, латышская, грузинская или армянская были революционнее великорусской? Как же можно забывать такие исторические уроки?

Или, может быть, теперь, задним числом признать, что большевизм ошибался, когда, в противовес Бунду, дашнакам, пепеэсовцам, грузинским и иным меньшевикам, призывал рабочих всех угнетенных наций, всех колониальных народов царской России, еще на заре буржуазно-демократической революции выделяться в самостоятельную классовую организацию, рвать беспощадно всякую организационную связь не только с либерально-буржуазными, но и революционно-мелкобуржуазными партиями, отвоевывать в борьбе с ними рабочий класс, и через рабочих бороться с ними же за влияние на крестьянство? Не учинили ли мы тут «троцкистской» ошибки и не перескакивали ли мы по отношению к этим угнетенным, в том числе и крайне отсталым нациям, через гоминьдановскую фазу развития? Как легко в самом деле построить теорию, что ППС, Дашнакцутюн, Бунд и пр. были «своеобразными» формами необходимого сотрудничества разных классов в борьбе против самодержавия и национального гнета. Разве же можно забывать такие исторические уроки?

Для марксиста ясно было и до китайских событий последних трех лет, — теперь же должно стать ясно и для слепца, — что иностранный империализм, как непосредственный фактор внутренней жизни Китая, делает китайских Милюковых и китайских Керенских в последнем счете еще подлее, чем их русские прототипы. Недаром уже первый Манифест нашей партии провозгласил, что чем дальше на Восток, тем ничтожнее и подлее становится буржуазия, тем большие задачи ложатся на плечи пролетариата. Этот исторический «закон» распространяется полностью и на Китай.

«Наша революция буржуазная, — поэтому рабочие должны поддерживать буржуазию, — говорят никуда не годные политики из лагеря ликвидаторов.

«Наша революция буржуазная, — говорим мы, марксисты, — поэтому мы, рабочие, должны раскрывать глаза народу на обман буржуазных политиканов, учить его не верит словам, полагаться только на свои силы, на свою организацию, на свое объединение, на свое вооружение» (т. XIV, ч. 1, стр. 11).

Этот ленинский тезис, обязателен для всего Востока и должен во что бы то ни стало найти свое место в программе Коминтерна.

2. Этапы китайской революции.

Первый этап Гоминьдана был периодом господства национальной буржуазии под апологетической вывеской «блока четырех классов». Второй период после переворота Чан-Кай-Ши был опытом параллельного и «самостоятельного» господства китайской керенщины в лице ханькоуского правительства «левого» Ван-Тин-Вея. Если русские народники вместе с меньшевиками придали своей кратковременной «диктатуре» форму открытого двоевластия, то китайская «революционная демократия» не доросла и до этого. А так как история вообще не работает на заказ, то ничего не остается, как понять, что другой «демократической» диктатуры, кроме той, какою была диктатура Гоминьдана с 1925 года, нет и не будет. Это остается одинаково верным, независимо от того, сохранится ли на ближайший период достигнутое Гоминьданом полуобъединение Китая, или же страна снова распадется на части. Но именно тогда, когда классовая диалектика революции, израсходовав все другие свои ресурсы, явно и окончательно поставила в порядок дня диктатуру пролетариата, ведущего за собой неисчислимые миллионы угнетенных и обездоленных города и деревни, ИККИ выдвинул лозунг демократической (т.е. буржуазно-демократической) диктатуры рабочих и крестьян. Ответом на эту формулу было восстание в Кантоне, которое при всей своей преждевременности, при всем авантюризме своего руководства, приоткрывает завесу нового этапа или, вернее, будущей третьей китайской революции. На этом необходимо остановиться.

Стремясь перестраховать себя за прошлые грехи, руководство чудовищно форсировало ход событий в конце прошлого года и привело к кантонскому выкидышу. Однако, и выкидыш способен многому научить нас относительно материнского организма и родового процесса. Огромное, теоретически прямо-таки решающее значение кантонских событий для основных вопросов китайской революции обусловлено именно тем, что мы здесь получили то, что так редко бывает в истории и в политике: почти что лабораторный опыт гигантского масштаба. Мы за него дорого заплатили, но тем обязательнее для нас усвоить его уроки.

Одним из боевых лозунгов кантонского переворота, как рассказывает «Правда» (№ 31), был клич: «Долой Гоминьдан». Знамена и кокарды Гоминьдана срывались и растаптывались. А ведь уже после «измены» Чан-Кай-Ши и после «измены» Ван-Тин-Вея — измены не своему классу, а нашим… иллюзиям, — ИККИ давал торжественные обещания: «Знамени Гоминьдана не отдадим». Рабочие Кантона запретили гоминьдановскую партию, объявив ее вне закона во всех ее течениях. Это значит, что для разрешения основных национальных задач буржуазия не только крупная, но и мелкая, не выдвинула такой политической силы, такой партии, такой фракции, бок о бок с которой партия пролетариата могла быть разрешать задачи буржуазно-демократической революции. Ключ к позиции в том и состоит, что задача овладения движением крестьянской бедноты уже полностью легла на пролетариат, на коммунистическую партию непосредственно, и приступ к подлинному разрешению буржуазно-демократических задач революции требует сосредоточения все власти в руках пролетариата.

О политике кратковременной кантонской советской власти «Правда» сообщает:

«В интересах рабочих декреты кантонского совета постановили… контроль производства в руках рабочих, осуществляющих этот контроль через посредство фабзавкомов; …национализация крупной промышленности, транспорта и банков».

Далее называются такие меры:

«Конфискация всех квартир крупной буржуазии в пользу трудящихся…»

Итак, у власти стояли кантонские рабочие, причем фактически власть принадлежала коммунистической партии. Программа новой власти состояла не только в конфискации помещичьей земли, поскольку она вообще имеется в Гуандуне, не только в рабочем контроле над производством, но и в национализации квартир буржуазии и всего ее имущества в пользу трудящихся. Спрашивается: если это методы буржуазной революции, то как же должна выглядеть в Китае пролетарская революция?

Несмотря на то, что директивы ИККИ ничего не говорили о пролетарской диктатуре и социалистических мероприятиях; несмотря на то, что Кантон отличается скорее мелкобуржуазным характером по сравнению с Шанхаем, Ханькоу и другими промышленным центрами страны, революционный переворот, проведенный против Гоминьдана автоматически привел к диктатуре пролетариата, которая на первых же шагах оказалась вынуждена всей обстановкой принимать более радикальные меры, чем те, с каких начинала Октябрьская революция. И этот факт, несмотря на внешнюю свою парадоксальность, совершенно закономерно вытекает как из социальных отношений Китая, так и из всего развития революции.

Крупное и среднее — по китайскому масштабу — землевладение теснейше переплетено с городским, в том числе иностранным капиталом. Помещичьего сословия, противостоящего буржуазии, в Китае нет. Наиболее распространенным, общим и ненавидимым эксплуататором в деревне является кулак—ростовщик, агент городского банковского капитала. Аграрная революция имеет поэтому столько же противокрепостнический, сколько и антибуржуазный характер. Первого этапа нашей Октябрьской революции, когда кулак шел с середняком и бедняком, часто во главе их, против помещика, в Китае не будет, или почти не будет. Аграрная революция на первых же порах означает в Китае и будет означать впредь восстание не только против немногочисленных заправских помещиков и бюрократии, но и против кулака и ростовщика. Если у нас комитеты бедноты выступили только на втором этапе Октябрьской революции, в середине 1918 г., то в Китае они, в том или другом виде, появятся на сцену сразу же, как только возродится аграрное движение. «Раскулачивание» будет первым, а не вторым шагом китайского Октября.

Аграрная революция составляет, однако, не единственное содержание нынешней исторической борьбы в Китае. Самая крайняя аграрная революция, черный передел, — компартия поддержит его, разумеется, до конца, — не даст сам по себе выхода из хозяйственного тупика. Китаю не менее необходимы национальное объединение и экономический суверенитет, то есть таможенная автономия, вернее, монополия внешней торговли, а это значит освобождение от мирового империализма, для которого Китай остается в перспективе важнейшим источником не только обогащения, но и существования, предохранительным клапаном против внутренних взрывов европейского, а завтра и американского капитализма. Этим и предопределяется гигантский размах и чудовищная острота той борьбы, которая предстоит народным массам Китая, тем более теперь, когда глубина русла борьбы измерена и прощупана уже всеми участниками.

Огромная роль иностранного капитала в китайской промышленности и его привычка непосредственно опираться, в защиту своего хищничества, на свои «национальные» штыки делают программу рабочего контроля в Китае еще менее реальной, чем она оказалась у нас. Прямая экспроприация иностранных, а за ними и китайских капиталистических предприятий будет, вероятнее всего, навязана ходом борьбы на второй же день после победоносного восстания.

Те объективные социально-исторические причины, которые предопределили «октябрьский» исход русской революции, выступают перед нами в Китае в еще более обостренном виде. Буржуазный и пролетарский полюсы китайской нации, еще более, если это вообще возможно, непримиримо противостоят друг другу, чем в России, поскольку с одной стороны, китайская буржуазия непосредственно связана с иностранным империализмом и его военной машиной, поскольку, с другой стороны, китайский пролетариат уже на первых порах связался с Коминтерном и Советским Союзом. Численно китайское крестьянство является еще более преобладающей массой, чем крестьянство России; но зажатое в тиски мировых противоречий, от разрешения которых в ту или другую сторону зависит вся его судьба, китайское крестьянство еще менее, чем русское, способно играть руководящую роль. Теперь это уже не теоретическое предвиденье, а насквозь, до конца и со всех сторон проверенный факт.

Эти основные и притом неоспоримые социальные и политические предпосылки третьей китайской революции, показывают, не только то, что формула демократической диктатуры является для нее безнадежно отжившей, но и то, что третья китайская революция, несмотря на бóльшую отсталость Китая, вернее, вследствие этой бóльшей отсталости по сравнению с Россией, не будет иметь своего даже полугодового «демократического» периода, как Октябрьская революция (ноябрь 1917 года — июль 1918 года), а вынуждена будет с самого начала произвести решительнейшее потрясение и ниспровержение буржуазной собственности в городе и в деревне.

Правда, эта перспектива не совпадает с педантским и схематическим представлением о взаимоотношении между экономикой и политикой. Но ответственность за это несовпадение, нарушающее вновь упрочившиеся предрассудки, которым Октябрь уже нанес однажды недурной удар, надо возложить не на «троцкизм», а на закон неравномерного развития. В данном случае он как раз на месте.

Было бы неразумным педантством утверждать, что китайская компартия, при большевистской политике в революции 1925—1927 гг. непременно пришла бы к власти. Но жалким филистерством является утверждение, что эта возможность была исключена. Массовое движение рабочих и крестьян было для этого совершенно достаточно, как и распад господствующих классов. Национальная буржуазия засылала своих Чан-Кай-Ши и Ван-Тин-Веев в Москву и стучалась через своих Ху-Хан-Минов в двери Коминтерна именно потому, что была до последней степени слаба перед лицом революционных масс, сознавала эту слабость и искала страховки. За национальной буржуазией ни рабочие, ни крестьяне не пошли бы, если бы мы туда сами не тащили их на аркане. При сколько-нибудь правильной политике Коминтерна исход борьбы компартии за массы был предрешен: китайский пролетариат поддержал бы коммунистов, а крестьянская война подперла бы революционный пролетариат.

Если бы к началу Северного похода, стали в «освобождаемых» районах строить советы (а массы к этому инстинктивно стремились изо всех сил), мы получили бы необходимую базу и революционный разбег, объединили бы вокруг себя аграрные восстания, строили бы свою армию, разлагали бы армию врагов, — и, несмотря на молодость киткомпартии, она могла бы, под правильным руководством Коминтерна, дозреть в эти исключительные годы и прийти к власти, если не во всем Китае сразу, то в очень значительной его части. А главное, мы имели бы партию.

Но именно в области руководства произошло нечто совершенно чудовищное, прямая историческая катастрофа: авторитет Советского Союза, партии большевиков, Коминтерна, полностью пошел сперва на поддержку Чан-Кай-Ши против самостоятельной политики компартии, затем на поддержку Ван-Тин-Вея, как руководителя аграрной революции. Растоптавши саму основу ленинской политики и вывихнув позвонки молодой киткомпартии, ИККИ предопределил победу китайской керенщины на большевизмом, китайской милюковщины над керенщиной, и японо-британского империализма над китайской милюковщиной.

В этом и только в этом, смысл того, что произошло в Китае в течение 1925—1927 гг.

3. Демократическая диктатура или диктатура пролетариата.

Как же оценил опыт китайской революции, включая и опыт кантонского переворота, последний пленум ИККИ? Какие наметил он дальнейшие перспективы? Резолюция февральского (1928 г.) пленума, являющаяся ключом к соответственным частям проекта программы, говорит по поводу китайской революции:

«Неправильна ее характеристика, как революции «перманентной» (позиция представителя ИККИ). Тенденция к перепрыгиванию (?) через буржуазно-демократический этап революции при одновременной (?) оценке революции, как революции «перманентной», есть ошибка, аналогичная той, которую допускал Троцкий в 1905 году (?)».

Идейная жизнь Коминтерна, со времени отходя Ленина от руководства, то есть с 1923 года, состояла преимущественно в борьбе против так называемого «троцкизма» и в особенности против «перманентной революции». Каким же образом могло оказаться, что в основном вопросе китайской революции не только Центральный комитет китайской компартии, но и официальный представитель Коминтерна, то есть специально инструктированный руководитель, впадают в ту самую «ошибку», ради исправления которой сотни людей ныне ссылаются в Сибирь и сажаются в тюрьмы? Борьба вокруг китайского вопроса ведется уже около 2 1/2 лет. Когда оппозиция заявляла, что старый ЦК китайской компартии (Чен-Ду-Сю), под влиянием ложных директив Коминтерна, вел оппортунистическую политику, эту оценку объявляли «клеветой». Руководство китайской компартии было признано безупречным. Знаменитый Тан-Пин-Сян при общем одобрении VII пленума ИККИ клялся:

«При первом появлении троцкизма китайская коммунистическая партия и китайский комсомол тотчас же единогласно приняли резолюцию против троцкизма». (Стеногр. отчет, стр. 205).

Когда же, несмотря на эти «достижения», события развернули свою трагическую логику, приведшую сперва к первому, затем ко второму, еще более ужасающему разгрому революции, руководство Киткомпартии было в 24 часа переименовано из образцового в меньшевистское и смещено. Одновременно объявлено было, что новое руководство полностью отражает линию Коминтерна. Но как только явилось новое, серьезное испытание, оказалось, что новый ЦК киткомпартии повинен в переходе — и, как мы видели, не на словах, а уже на деле, — на позицию так называемой «перманентной революции». На тот же путь встал и представитель Коминтерна. Этот поразительный, прямо-таки непостижимый факт можно объяснить только «зияющими» ножницами между директивами ИККИ и действительной динамикой революции.

Не будем здесь останавливаться на мифе «перманентной революции» 1905 года, который пущен в обиход в 1924 году для сеянья смуты и сбиванья с толку. Ограничимся тем, что посмотрим, как этот миф преломился на вопросе о китайской революции.

Первый параграф февральской резолюции, из которой взята приведенная выше цитата, мотивирует свое отрицательное отношение к так называемой «перманентной революции» следующим образом:

«Текущий период китайской революции есть период буржуазно-демократической революции, которая не завершена ни с точки зрения экономической (аграрный переворот и уничтожение феодальных отношений), ни с точки зрения национальной борьбы против империализма (объединение Китая и национальная независимость), ни с точки зрения классовой природы власти (диктатура пролетариата и крестьянства)»…

Эта мотивировка есть сплошная цепь ошибок и противоречий.

ИККИ учил, что китайская революция должна обеспечить возможность развития Китая по социалистическому пути. Это достижимо только в том случае, если революция не остановится на разрешении одних лишь буржуазно-демократических задач, а перерастая из одной стадии в другую, то есть развиваясь непрерывно (или перманентно), приведет Китай к социалистическому развитию. Это именно Маркс и понимал под именем перманентной революции. Каким же образом можно, с одной стороны, говорить о некапиталистическом пути развития Китая, а с другой — отрицать перманентный характер революции вообще?

Но, возражает резолюция ИККИ, революция не завершена ни с точки зрения аграрного переворота, ни с точки зрения национальной борьбы против империализма. Отсюда делается вывод о буржуазно-демократическом характере «текущего периода китайской революции». На самом деле «текущий период» есть период контр-революции. ИККИ, очевидно, хочет сказать, что новый подъем китайской революции, или, вернее, третья китайская революция будет носить буржуазно-демократический характер ввиду того, что вторая китайская революция 1925—1927 гг. не разрешила ни аграрного вопроса, ни национального. Однако, и в таком исправленном виде, это рассуждение построено на полном непонимании опыта и уроков как китайской, так и русской революции.

Февральский переворот 1917 года в России оставил неразрешенными все внутренние и международные проблемы, приведшие к этому перевороту: крепостничество в деревне, старую бюрократию, войну и хозяйственную разруху. Исходя из этого факта, не только эсеры и меньшевики, но и значительная часть верхов нашей собственной партии доказывали Ленину, что «текущий период революции есть период буржуазно-демократической революции». В этом своем основном соображении резолюция ИККИ только переписывает те возражения против борьбы за диктатуру пролетариата, которые оппортунисты делали Ленину в 1917 году.

Далее. Буржуазно-демократическая революция оказывается не завершена не только с точки зрения экономической и национальной, но и «с точки зрения классовой природы власти (диктатура пролетариата и крестьянства)». Это может означать только то, что китайскому пролетариату возбраняется бороться за власть до тех пор, пока во главе Китая не окажется «настоящее» демократическое правительство. К несчастью, не указано, где его взять.

Путаница усугубляется еще тем, что лозунг Советов для Китая отвергался в течение этих двух лет по той причине, что создание Советов допустимо, будто бы, только при переходе к пролетарской революции («теория» Сталина). А когда в Кантоне совершился советский переворот и участники его сделали вывод, что это и есть переход к пролетарской революции, то их обвинили в «троцкизме». Разве можно таким путем воспитать партию и помочь ей разрешить величайшие задачи?

Чтобы спасти безнадежную позицию, резолюция ИККИ — вне всякой связи со всем остальным ходом мысли — выдвигает впопыхах последний аргумент: от империализма. Оказывается, что тенденция к перепрыгиванию через буржуазно-демократический этап

«тем более (!) вредна, что при такой постановке вопроса выключается (?) крупнейшая национальная особенность китайской революции, как революции полуколониальной».

Единственный смысл, какой могут иметь эти невразумительные слова состоит в том, что гнет империализма будет опрокинут какой-то другой диктатурой, не пролетарской. Но это значит, что «крупнейшая национальная особенность» привлечена в последний момент для прикрашивания либо китайской национальной буржуазии, либо китайской мещанской «демократии». Никакого другого смысла этот довод иметь не может. Но этот единственный «смысл» мы достаточно обстоятельно рассмотрели в главе «О природе колониальной буржуазии». Возвращаться к этой теме незачем.

Китаю предстоит еще огромная, ожесточенная, кровавая, длительная борьба за такие элементарные вещи, как ликвидация самых «азиатских» форм кабалы, как национальное освобождение и объединение страны. Но отсюда то, как показал ход событий, и вытекает невозможность в дальнейшем мелкобуржуазного руководства и даже полуруководства революцией. Объединение и освобождение Китая есть сейчас интернациональная задача, не менее интернациональная, чем существование СССР. Разрешить эту задачу можно только путем ожесточенной борьбы придавленных, голодных, загнанных народных масс, под прямым руководством пролетарского авангарда, не только с мировым империализмом, но и с его экономической и политической агентурой в Китае, буржуазией в том числе и «национальной» и со всей демократической челядью буржуазии. А это и есть путь к диктатуре пролетариата.

Начиная с апреля 1917 года Ленин разъяснял своим противникам, обвинявшим его в переходе на позицию «перманентной революции», что частично диктатура пролетариата и крестьянства осуществилась в эпоху двоевластия. Продолжение же свое, разъяснял он уже позже, она нашла в первый период советской власти, с ноября 1917 года по июль 1918 года, когда все крестьянство вместе с рабочими совершало аграрный переворот, а рабочий класс еще не переходил к конфискации фабрик и заводов, делая опыт рабочего контроля. По части «классовой природы власти» демократическая эсеро-меньшевистская «диктатура» дала то, что могла дать: выкидыш двоевластия. По части же аграрного переворота революция дала вполне здорового и крепкого младенца, но повивальной бабкой была уже диктатура пролетариата. Другими словами, то, что в теоретической формуле диктатуры пролетариата и крестьянство было объединено, ходом классовой борьбы оказалось расчленено. Пустая скорлупа полувласти вручена была на временное подержание Керенскому-Церетели, а действительное ядро аграрно-демократической революции досталось на долю победоносного рабочего класса. Вот этого диалектического расчленения демократической диктатуры руководителя ИККИ не поняли. Они загнали себя в политический тупик, механически осуждая «перепрыгивание через буржуазно-демократические этапы» и пытаясь по циркуляру руководить историческим процессом. Если под буржуазно-демократическим этапом понимать совершение аграрной революции путем «демократической диктатуры», то никто другой, как Октябрь дерзко «перепрыгнул» через буржуазно-демократический этап. Не осудить ли его за это?

Почему же то, что было исторически неотвратимо и явилось высшим выражением большевизма в России, должно оказаться «троцкизмом» в Китае? Очевидно, по той же причине, по которой объявлена была пригодной для Китая теория Мартыновых, двадцать лет клеймившаяся большевизмом в России.

Но допустима ли тут вообще аналогия с Россией? Лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства — отвечаем мы, — построен руководителями ИККИ исключительно и целиком по методу аналогии, но аналогии формально-литературной, а не материально-исторической. Аналогия Китая с Россией вполне допустима, если найти к ней правильную дверь, и этой аналогией превосходно пользовался Ленин, притом не задним числом, а заранее, как бы в предвиденьи будущих эпигонских ошибок. Ведь Ленину приходилось сотни раз защищать октябрьскую пролетарскую революцию, осмелившуюся завоевать власть, несмотря на то, что буржуазно-демократические задачи не были разрешены. Именно поэтому, именно для этого, — отвечал Ленин. По адресу педантов, ссылавшихся против завоевания власти на «бесспорное» для Ленина положение об экономической незрелости России для социализма (т. XVIII, ч. 2, стр. 119), по адресу этих педантов Ленин писал 16 января 1923 года:

«Им не приходит даже, например, и в голову, что Россия, стоящая на границе стран цивилизованных и стран, впервые этой войной окончательно втягиваемых в цивилизацию, стран всего Востока, стран вне-европейских, что Россия поэтому могла и должна была явить некоторые своеобразия, лежащие, конечно, по общей линии мирового развития, но отличающие ее революцию от всех предыдущих западноевропейских стран и вносящие некоторые частичные новшества при переходе к странам восточным». (там же, стр. 118).

«Своеобразие», сближающее Россию со странами Востока, Ленин видел как раз в том, что молодому пролетариату пришлось на ранней зорьке взять в руки метлу, чтобы расчистить себе самому путь к социализму от крепостнического варварства и всякого хлама.

Если, следовательно, исходить из ленинской аналогии Китая с Россией, то надлежит сказать: с точки зрения «политической природы власти», все, что можно было получить по части демократической диктатуры, было в Китае испробовано: сперва в сун-ят-сеновском Кантоне, затем на путях от Кантона к Шанхаю, с заключительным актом шанхайского переворота, затем в Ухане, где левый Гоминьдан предстал в химически-чистом своем виде, то есть по директивам ИККИ — как организатор аграрной революции, а на деле, как ее палач. Социальное же содержание буржуазно-демократической революции должно будет заполнить собою первый период грядущей диктатуры китайского пролетариата и деревенской бедноты. Выдвигать теперь, когда роль не только китайской буржуазии, но и «демократии» проверена до конца; когда стало абсолютно неоспоримо, что «демократия» в грядущих боях будет играть еще более палаческую роль, чем в прошлых, — выдвигать теперь лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, значит просто создавать прикрытие для новых разновидностей гоминьдановщины и подставлять капкан для пролетариата.

Напомним еще для полноты, что о тех большевиках, которые эсеро-меньшевистскому опыту продолжали противопоставлять лозунг «настоящей» демократической диктатуры, Ленин кратко сказал:

«Кто говорит только о «революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства», тот отстал от жизни, тот в силу этого перешел на деле к мелкой буржуазии против пролетарской классовой борьбы, того надо сдать в архив «большевистских дореволюционных редкостей (можно назвать: архив «старых» большевиков)» (XIV, ч. 1, стр. 29).

Эти слова и сегодня звучат, как живые.

Дело, разумеется, ни в каком случае не идет о том, чтобы призвать теперь киткомпартию к немедленному восстанию для захвата власти. Темп целиком зависит от обстоятельств. Последствий поражения одним пересмотром тактики устранить нельзя. Сейчас революция идет на снижение. Полуприкрываемые резолюцией ИККИ, разглагольствования насчет того, что революция у нового подъема, так как в Китае неисчислимые казни и жестокий торгово-промышленный кризис, представляют преступное легкомыслие, и только. После трех величайших поражений хозяйственный кризис не возбуждает, а, наоборот, угнетает обескровленный и без того пролетариат, а казни разрушают политически ослабленную партию. Мы вошли в Китае в период отлива, следовательно теоретического углубления и критического самовоспитания партии, создания и укрепления сплоченных опорных баз во всех областях рабочего движения, создания ячеек в деревне, руководства и объединения частичных, сперва оборонительных, а затем и наступательных боев рабочих и деревенской бедноты.

С чего начнется новый массовый прилив? Какие обстоятельства дадут пролетарскому авангарду, во главе многомиллионных масс, необходимый революционный разгон? Этого предсказать нельзя. Окажется ли для этого достаточно одних внутренних процессов, или на помощь придет толчок извне, покажет будущее.

Есть достаточно основания предполагать, что разгром китайской революции, непосредственно обусловленный ложным руководством, даст возможность китайской и иностранной буржуазии, в той или другой степени преодолеть нынешний ужасающий экономический кризис в стране, разумеется, на плечах и костях рабочих и крестьян. Эта «стабилизационная» полоса опять соберет и сплотит рабочих, вернет им классовую самоуверенность, чтобы затем еще резче столкнуть их с врагами уже на более высокой исторической ступени. Только при условии новой наступательной волны пролетарского движения можно будет серьезно говорить о перспективе аграрной революции.

Не исключено, что первый этап будущей третьей революции может, в измененном и крайне сокращенном виде, повторить уже пройденные этапы, например, дать какую-нибудь новую пародию на «общенациональный» фронт. Но этот первый этап будет достаточен разве только на то, чтобы дать компартии выдвинуть и провозгласить перед народными массами свои «апрельские тезисы», то есть свою программу и тактику завоевания власти.

Что же говорит на этот счет проект программы?

«Переход к диктатуре пролетариата возможен здесь (в Китае) лишь через ряд подготовительных ступеней (?), лишь в результате целого периода перерастания (??) буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую».

Другими словами, все пройденные «ступени» не в счет; то, что оставлено позади, проект программы видит впереди. Это и есть хвостистская установка. Этим целиком открываются ворота для новых экспериментов в духе гоминьдановского курса. Так прикрытие старых ошибок неизбежно подготовляет путь для ошибок новых.

Если мы войдем в новый подъем, который будет развиваться несравненно более быстрым темпом, чем предшествующие, с пережившей себя схемой «демократической диктатуры», то можно не сомневаться в том, что третья революция будет погублена, как погублена была вторая.

4. Авантюризм, как продукт оппортунизма.

Второй параграф той же резолюции февральского пленума ИККИ гласит:

«Первая волна широкого революционного движения рабочих и крестьян. шедшего в основном под лозунгами, и в значительной степени под руководством коммунистической партии, прошла. Она закончилась в ряде центров революционного движения тягчайшими поражениями рабочих и крестьян, физическим истреблением коммунистов — и вообще революционных кадров рабочего и крестьянского движения». (Курсив наш).

Когда «волна» развертывалась, ИККИ говорил, что все движение идет под синим знаменем и руководством Гоминьдана, который даже заменяет собою Советы. Именно поэтому компартия подчинялась Гоминьдану. Но именно поэтому революционное движение закончилось «тягчайшими поражениями». Теперь, когда эти поражения признаны, делается попытка вовсе вычеркнуть Гоминьдан из прошлого, как будто его и не было, как будто бы ИККИ не объявлял синее знамя своим знаменем.

В прошлом не было никаких поражений, ни в Шанхае, ни в Учане, только одни переходы революции «в более высокую стадию». Так нас учили. Теперь сумма этих переходов неожиданно объявляется «тягчайшими поражениям рабочих и крестьян». Однако, для того, чтобы хоть сколько-нибудь замаскировать этот неслыханный политический провал предвиденья и оценки, заключительный параграф резолюции заявляет:

«ИККИ вменяет всем секциям КИ в обязательность бороться против клеветы со стороны соц-демократии и троцкистов, утверждающих, что китайская революция ликвидирована(?)».

В первом параграфе резолюции нам говорили, что «троцкизм» состоит в признании китайской революции перманентной, то есть перерастающей теперь именно из буржуазной стадии в социалистическую. Из последнего параграфа мы узнаем, что по мысли «троцкистов», «китайская революция ликвидирована». Каким образом ликвидированная революция может быть перманентной революцией? Тут весь Бухарин, целиком. Только полная, ничего не опасающаяся безответственность может позволять себе такие противоречия, разъедающие в корне революционную мысль.

Если под «ликвидацией» революции понимать тот факт, что наступление рабочих и крестьян отбито и утоплено в крови; что массы находятся в состоянии отступления и отлива; что до нового прибоя должны, помимо всего прочего, произойти молекулярные процессы в самих массах, требующие известного периода времени, длительность которого заранее невозможно определить; если «ликвидацию» понимать таким образом, то она ничем не отличается от «тягчайшего поражения», которое ИККИ, наконец, вынужден был признать.

Или же ликвидацию надо понимать буквально, как упразднение китайской революции, то есть самой возможности и неизбежности ее возрождения на новом этапе? О такой перспективе можно было бы говорить серьезно, то есть не для внесения смуты, только в двух случаях: если бы Китай был обречен на распад и полную гибель, — но для такого допущения нет ни малейших оснований; или же, если бы китайская буржуазия оказалась способной разрешить основные проблемы китайской жизни своими, нереволюционными средствами. Не этот ли последний вариант подкидывают нам теперь теоретики «блока четырех классов», загнавшие коммунистическую партию прямо в ярмо буржуазии?

История повторяется. Слепцы, которые не поняли размеров поражения 1923 года, в течение полутора лет, обвиняли нас в «ликвидаторстве» по отношению к германской революции. Но и этот, недешево обошедшийся Интернационалу урок не пошел им впрок. Сейчас они в старых штампах заменяют только Германию Китаем. Правда, потребность найти «ликвидаторов» сейчас у них еще острее, чем четыре года назад, ибо на этот раз слишком уж очевидно, что если кто «ликвидировал» вторую китайскую революцию, так это авторы «гоминьдановского» курса.

Сила марксизма — в способности предвиденья. В этом смысле оппозиция может сослаться на полное подтверждение опытом своих прогнозов: сперва — относительно Гоминьдана в целом, затем — относительно «левого» Гоминьдана и учанского правительства, и, наконец, в отношении «задатка» под третью революцию, то есть кантонского переворота. Какое же еще может быть подтверждение теоретической правоты?

Та самая оппортунистическая линия, которая политикой капитуляций перед буржуазией принесла революции уже на первых двух этапах тягчайшие поражения, «переросла» на третьем этапе в политику авантюристских налетов на буржуазию и довела тем поражение до конца.

Если бы руководство не торопилось так вчера перепрыгнуть через вызванные им же поражения, оно прежде всего разъяснило бы китайской коммунистической партии, что победа не дается с маху, что на пути к вооруженному восстанию стоит еще период напряженной, неутомимой, неистовой борьбы за политическое влияние на рабочих и крестьян.

27 сентября 1927 года мы говорили на президиуме ИККИ:

«Сегодняшние газеты сообщают о том, что революционная армия взяла Сватоу. Уже несколько недель, как совершается продвижение армий Хо-Луна и Ие-Тина. «Правда» называет эти армии революционными армиями… Но я спрашиваю вас: какие перспективы открывает перед китайской революцией движение революционной армии, захватившей Сватоу? Каковы лозунги движения? Какова его программа? Каковы должны быть его организационные формы? Куда девался лозунг китайских Советов, внезапно — на один день — выдвинутый «Правдой» в июле?»

Без предварительного противопоставления компартии Гоминьдану в целом, без ее агитации в массах за Советы и советскую власть, без самостоятельной мобилизации масс под лозунгами аграрной революции и национального освобождения, без создания, расширения, укрепления на местах Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, восстание Хо-Луна и Ие-Тина, даже независимо от оппортунизма их политики, не могло не остаться изолированной авантюрой, лжекоммунистической махновщиной — не могло не разбиться о собственную изолированность. И оно разбилось.

Кантонский переворот был расширенным и углубленным повторением авантюры Хо-Луна и Ие-Тина, только с неизмеримо более трагическими последствиями.

Февральская резолюция ИККИ борется против путчистских настроений киткомпартии, то есть против тенденций вооруженного вспышкопускательства. Она не говорит, однако, что эти тенденции представляют реакцию на всю оппортунистическую политику 1925—1927 гг. и неизбежное последствие данного сверху чисто военного приказа «переменить шаг» — без оценки всего, что сделано, без открытой переоценки основ тактики, без ясной перспективы. Поход Хо-Луна и кантонский переворот явились — при этих условиях не могли не явиться — рассадниками вспышкопускательства.

Действительным противоядием против путчизма, как и против оппортунизма, может стать только ясное понимание той истины, что руководство вооруженным восстанием рабочих и крестьянской бедноты, захват власти и учреждение революционной диктатуры всей своей тяжестью ложатся отныне на коммунистическую партию Китая. Если она насквозь проникнется пониманием этой перспективы, она так же мало будет склонна импровизировать военные налеты на города, или вооруженные восстания в западне, как и приниженно гоняться за знаменем врага.

Резолюция ИККИ осуждает себя на полное бесплодие уже тем одним, что рассуждая архи-абстрактно о недопустимости перепрыгивания через этапы и о вреде путчизма, совершенно обходит классовое содержание кантонского переворота и порожденного им недолговечного советского режима. Мы, оппозиционеры, считаем, что этот переворот был авантюрой руководства в целях спасения «престижа». Но для нас ясно, что и авантюра развертывается по законам, определяемым структурой общественной среды. Поэтому в кантонском восстании мы ищем черты будущего этапа китайской революции. Черты эти вполне совпадают с нашим теоретическим анализом, данным до кантонского восстания. Но насколько же обязательно для ИККИ, который считает кантонское восстание правильным и закономерным звеном в цепи борьбы, дать ясную классовую характеристику кантонского переворота. Об этом, однако, в резолюции ИККИ ни слова, хотя пленум заседал непосредственно после кантонских событий. Разве это не убедительнейшее доказательство того, что нынешнее руководство Коминтерна, упорствуя на ложной линии, вынуждено пробавляться мнимыми ошибками 1905 и других годов, не решаясь подойти к кантонскому перевороту 1927 года, смысл которого полностью опрокидывает ту схему революции на Востоке, какую дает проект программы.

5. Советы и революция.

В февральской резолюции ИККИ на представителя Коминтерна «тов. Н. и др.», возлагается ответственность за «отсутствие выборного Совета в Кантоне, как органа восстания» (подчеркнуто в резолюции). Под видом этого обвинения мы имеем, на самом деле, поразительное признание.

В отчете «Правды», написанном на основании непосредственных документов (№ 31), сообщалось о том, что в Кантоне учреждена была советская власть. Но о том, что кантонский Совет был не выборным, то есть не был Советом, — ибо, как же может быть не выборным Совет? — не говорилось ни слова. Мы узнаем об этом из резолюции. Вдумаемся в смысл этого факта. Для вооруженного восстания — учит теперь ИККИ — нужен Совет — никак не раньше. И вот, когда восстание назначено, Совета не оказывается. Создать выборный Совет дело совсем не простое: надо, чтобы массы из опыта знали, что такое Совет, чтобы они понимали эту форму, чтобы они прошлым приучены были к выборной советской организации. Об этом в Китае не было и речи, ибо лозунг Советов был объявлен троцкистским именно в тот период, когда он должен был стать нервом всего движения. Когда же, впопыхах, назначили восстание, чтобы перепрыгнуть через собственные поражения, то пришлось заодно назначить и Совет. Если не вскрыть до конца корни этой ошибки, то можно и лозунг Советов превратить в удавную петлю для революции.

Ленин разъяснял в свое время меньшевикам, что основная историческая задача Советов, — организовать или помочь организации захвата власти, чтобы на другой день после победы стать аппаратом этой власти. Эпигоны, — не ученики, а эпигоны, — делают отсюда вывод, что Советы допустимо организовывать лишь тогда, когда пробьет двенадцатый час восстанья. Из ленинского широкого обобщения они делают задним числом коротенький рецепт, который служит не на благо революции, а на пагубу ей.

Прежде, чем большевистские Советы в Октябре 1917 года захватили власть, девять месяцев существовали эсеро-меньшевистские Советы. За 12 лет до этого, существовали первые революционные Советы в Петербурге, Москве и нескольких десятках других городов. Прежде чем Совет 1905 года охватил заводы и фабрики столицы, в Москве создался, во время стачки, Совет типографских депутатов. А за несколько месяцев до этого, в мае 1905 года, массовая стачка в Иваново-Вознесенске создала руководящий орган, который уже заключал в себе основные черты Совета депутатов. Между первым опытом создания Совета депутатов и между гигантским опытом создания советской власти прошло 12 с лишним лет. Конечно, этот срок совершенно не обязателен для других стран, в том числе и для Китая. Но думать, что китайские рабочие способны строить Советы по коротенькому рецепту, подменяющему ленинское обобщение, значит, заменять диалектику революционного действия бессильной и назойливой педантской указкой. Советы надо создавать не накануне восстания, не под лозунгом непосредственного захвата власти, — ибо, если дело доведено до захвата власти, если массы подготовлены к вооруженному восстанию без Совета, — значит, были другие организационные формы и методы, которые позволили произвести подготовительную работу, обеспечивающую успех восстания, — тогда вопрос о Советах получает второстепенное значение, сводясь к вопросу организационной техники, или еще меньше, наименования. Задача Советов состоит не просто в том, чтобы призвать к восстанию, или произвести его, а в том, чтобы через необходимые этапы подвести к восстанию массы. Первоначально Совет охватывает массы совсем не под лозунгом вооруженного восстания, а под частными лозунгами, чтобы лишь в дальнейшем, шаг за шагом, подвести массы к этому лозунгу, не рассыпав их по пути, не дав авангарду оторваться от класса. Совет возникает чаще всего и прежде всего на основе стачечной борьбы, имеющей перед собою перспективу революционного развития, но в данный момент ограничивающийся хотя бы одними только экономическими требованиями. Масса должна в действии почувствовать и понять, что Совет это ее организация, что он собирает ее силы для борьбы, для отпора, для самозащиты и для наступления. Она может это почувствовать и понять не на однодневном, вообще не на единичном действии, а на опыте ряда недель, месяцев, может быть лет — с перерывами, или без перерывов. Поэтому только эпигонски-бюрократическое руководство может удерживать пробуждающуюся и поднимающуюся массу от создания Советов в условиях, когда страна проходит через эпоху революционных потрясений, и когда перед рабочим классом и беднотой деревни открывается перспектива захвата власти, хотя бы только на одном из дальнейших этапов, и хотя бы перспектива эта была доступна на данном этапе только небольшому меньшинству. Так мы всегда понимали Советы. Мы ценили Советы, как ту широкую и гибкую организационную форму, которая доступна едва лишь пробужденным массам на первых же этапах их революционного подъема и которая способна объединять рабочий класс в целом, независимо от того, какая часть его на сегодняшней стадии уже доросла до понимания задачи захвата власти.

Нужны ли тут еще документальные свидетельства? Вот что, например, писал о Советах Ленин в эпоху первой революции:

«РСДРП (тогдашнее наименование партии) никогда не отказывалась от использования в момент большего или меньшего революционного подъема определенных беспартийных организаций, вроде Советов рабочих депутатов для усиления влияния с. д. в рабочем классе и упрочения с. д. рабочего движения». (т. VIII, стр. 215).

Таких литературно-исторических свидетельств можно бы привести без счета. Но вопрос как будто ясен и без того.

В противовес этому эпигоны превратили Советы в парадный организационный мундир, который партия просто надевает на пролетариат накануне захвата власти. Но тут-то и оказывается, что Советы нельзя импровизировать в 24 часа, по заказу, непосредственно для целей вооруженного восстания. Эксперименты такого рода неизбежно должны получать фиктивный характер, чтобы внешней обрядностью советской системы маскировать отсутствие необходимейших условий для захвата власти. Так это и случилось в Кантоне, где Совет был попросту назначен для соблюдения ритуала. Вот к чему ведет эпигонская постановка вопроса.

• • •

В полемике по поводу китайских событий оппозиции вменялось в вину следующее, будто бы, вопиющее ее противоречие: в то время, как, начиная с 1923 года, оппозиция выступала с лозунгом Советов в Китае, ее представители высказывались против лозунга Советов в Германии осенью 1923 года. Ни в чем, может быть, схоластичность политического мышления не выразилась так ярко, как в этом обвинении. Да, мы требовали в Китае своевременного приступа к созданию Советов, на волне подъема, как самостоятельных организаций рабочих и крестьян. Главное значение Советов должно было состоять в противопоставлении рабочих и крестьян гоминьдановской буржуазии и ее лево-гоминьдановской агентуре. Лозунг Советов в Китае означал в первую голову разрыв самоубийственно-постыдного «блока четырех классов» и выход компартии из Гоминьдана. Центр тяжести был, следовательно, не в голой организационной схеме, а в классовой линии.

В Германии же осенью 1923 года дело шло только об организационной форме. Вследствие крайней пассивности, отсталости и запоздалости руководства Коминтерна и КПГ момент для своевременного призыва к созданию Советов был упущен, и фабзавкомы сами собою под давлением снизу заняли в рабочем движении Германии, к осени 1923 г. то место, которое при правильной и смелой политике компартии заняли бы — несомненно с гораздо большим успехом — Советы. Обстановка, тем временем, достигла последней степени обострения. Еще упустить время значило окончательно утерять революционную ситуацию. Восстание было, наконец, поставлено в порядок дня, притом с самым коротким сроком. Давать в этих условиях лозунг Советов было бы самой большой доктринерской глупостью, какую вообще только можно себе представить. Совет не талисман, заключающий в самом себе спасительную силу. В обстановке, как она сложилась, созданные наспех Советы только дублировали бы фабзавкомы; понадобилось бы отбирать у этих последних революционные функции и передавать их вновь созданным, совершенно еще не авторитетным Советам, и когда? — в условиях, когда каждый день был на счету. Это значило бы заменять революционное дело зловреднейшей игрой в организационные бирюльки.

Что организационная форма Совета может иметь гигантское значение, это бесспорно, но лишь тогда, когда она своевременно дает выражение правильной политической линии. Она может, наоборот, иметь не меньшее отрицательное значение, когда она превращается в фикцию, в талисман, в пустышку. Созданные в самый последний момент осенью 1923 году немецкие Советы ничего не прибавили бы политически, только внесли бы организационную путаницу. Еще хуже случилось в Кантоне. Созданный впопыхах — для ритуала — Совет, явился только маскировкой авантюристского путча. Оттого-то мы и узнали задним числом, что кантонский Совет походил на старого китайского дракона: он был просто нарисован на бумаге. Политика гнилых веревок и бумажных драконов — не наша политика. Мы были против импровизирования Советов по телеграфу в Германии в сентябре 1923 года. Мы были за создание Советов в Китае в 1926 году. Мы были бы против создания маскарадного Совета в Кантоне в декабре 1927 года. Тут нет противоречий. Тут глубокое единство в понимании динамики революционного движения и его организационных форм.

Вопрос о роли и значении Советов, искаженный, запутанный, затемненный теорией и практикой последних лет, не нашел никакого освещения в проекте программы.

6. Вопрос о характере будущей китайской революции.

Лозунг диктатуры пролетариата, ведущего за собою деревенскую бедноту, неразрывно связан с вопросом о социалистическом характере будущей, третьей революции в Китае. А так как повторяется не только история, повторяются и ошибки, которые люди противопоставляют ее требованиям, то мы уже слышим возражение: Китай еще не созрел для социалистической революции. Но это абстрактная, безжизненная постановка вопроса. А разве Россия, изолированно взятая, созрела для социализма? По Ленину — нет. Она созрела для диктатуры пролетариата, как для единственного метода разрешения неотложных национальных проблем. Общая же судьба диктатуры в целом разрешается в последнем счете ходом мирового развития, что, конечно, не исключает, а предполагает правильную политику пролетарской диктатуры, укрепление и развитие союза рабочих и крестьян, всемерное приспособление национальным условиям, с одной стороны, к ходу мирового развития, с другой. Это целиком относится и к Китаю.

В той же статье «О нашей революции» (16 января 1923 года), в которой Ленин устанавливает, что своеобразие России идет по линии особенностей развития стран Востока, он называет «бесконечно шаблонным» довод европейской социал-демократии о том, что мы «не доросли до социализма, что у нас нет, как выражаются разные «ученые» господа из них, объективных экономических предпосылок для социализма». Но не потому Ленин издевается над «учеными» господами, что сам он признает будто бы наличие экономических предпосылок для социализма в России, а потому что из отсутствия предпосылок для самостоятельного построения социализма ни в каком случае не вытекает, как думали и думают педанты и филистеры, отказ от завоевания власти. В этой своей статье Ленин в 101-й или в 1001-й раз отвечает на софизмы героев II Интернационала:

«Это бесспорное положение (о незрелости России для социализма)… не является решающим для оценки нашей революции» (т. XVIII, ч. II, стр. 118—119).

Вот чего не хотят и не умеют понять авторы проекта программы. Само по себе положение об экономической и культурной незрелости Китая, как и России, — Китая, разумеется, еще больше, чем России, — бесспорно. Но отсюда вовсе не вытекает отказ от завоевания власти пролетариатом, когда это завоевание диктуется всей исторической обстановкой и революционной ситуацией в стране.

Конкретно-исторический, политический, актуальный вопрос сводится не к тому, созрел ли Китай экономически для «собственного» социализма, а к тому, созрел ли он политически для диктатуры пролетариата. Эти два вопроса совсем не тождественны. Они были бы тождественными, если бы не было на свете закона неравномерного развития. Вот где вполне на месте этот закон, распространяющийся полностью на взаимоотношения экономики и политики. Итак, созрел ли Китай для диктатуры пролетариата? Бесспорный ответ на этот вопрос может дать только опыт борьбы. Тем самым только борьба может разрешить вопрос о том, когда и при каких условиях произойдет действительное объединение, освобождение и возрождение Китая. Кто говорит, что Китай не созрел и для диктатуры пролетариата, тот тем самым говорит, что третья китайская революция откладывается на долгий ряд лет.

Конечно, дело обстояло бы достаточно безнадежно, если бы в экономике Китая, как утверждали резолюции ИККИ, действительно господствовали пережитки феодализма. Но, к счастью, пережитки вообще не могут господствовать. Проект программы и в этом пункте не исправляет сделанные ошибки, а в уклончиво-расплывчатом виде закрепляет их. Проект говорит о «преобладании» феодально-средневековых отношений как в экономике страны, так и в ее политической надстройке. Это в корне ложно. Что значит преобладание? По числу захваченных людей? Или по господствующей и руководящей роли в хозяйстве страны? Исключительно быстрый рост внутренней промышленности на основе всеохватывающей роли торгового и банковского капитала; полная зависимость важнейших крестьянских районов от рынка; огромная и все растущая роль внешней торговли; всестороннее подчинение китайской деревни городу — все это говорит о безусловном преобладании, о прямом господстве капиталистических отношений в Китае. Крепостнические и полукрепостнические отношения бесспорно очень сильны. Свое происхождение они ведут отчасти еще со времени феодализма; отчасти это новообразования, то есть возрождение старого на почве задержки развития производительных сил, избыточного аграрного населения, действия торгово-ростовщического капитала и пр. Но господствуют не «феодальные» (вернее, крепостнические и вообще докапиталистические) отношения, а капиталистические. Только благодаря этой господствующей роли капиталистических отношений и можно говорить серьезно о перспективах пролетарской гегемонии в национальной революции. Иначе концы оказываются совершенно не связаны с концами.

«Сила пролетариата в любой капиталистической стране несравненно больше, чем доля пролетариата в общей сумме населения. Это потому, что пролетариат экономически господствует над центром и нервом всей хозяйственной системы капитализма, а также потому, что пролетариат экономически и политически выражает действительные интересы громадного большинства трудящихся при капитализме.

«Поэтому пролетариат, даже когда он составляет меньшинство населения (или когда сознательный и действительно революционный авангард пролетариата составляет меньшинство населения), способен и низвергнуть буржуазию, и привлечь затем на свою сторону многих союзников из такой массы полупролетариев и мелких буржуа, которая никогда заранее за господство пролетариата не выскажется, условий и задач этого господства не поймет, а только из дальнейшего своего опыта убедится в неизбежности, правильности, закономерности пролетарской диктатуры» (Ленин, в 1919 г., т. XVI, стр. 458).

Производственная роль китайского пролетариата уже сейчас очень велика. В ближайшие годы она будет только возрастать. Его политическая роль, как показали события, могла бы быть грандиозной. Но вся линия руководства была целиком направлена против завоевания пролетариатом роли руководителя.

Проект программы говорит, что успешное социалистическое строительство возможно в Китае «лишь при условии прямой поддержки со стороны стран пролетарской диктатуры». Таким образом, здесь в отношении Китая признается то самое, что партия всегда признавала в отношении России. Но если в Китае нет достаточных внутренних сил для самостоятельного построения социалистического общества, то, согласно теории Сталина—Бухарина, китайский пролетариат не должен брать власти ни на одном из этапов революции. Или же в противоположном смысле решает факт существования СССР? Тогда выходит, что наша техника достаточна для построения социалистического общества не только у нас в СССР, но и в Китае, то есть в двух экономически наиболее отсталых великих странах, с населением в шестьсот миллионов человек. Или же, может быть, неизбежная диктатура пролетариата в Китае «допустима» потому, что эта диктатура включится в цепь мировой социалистической революции, становясь не только ее звеном, но и ее движущей силой? Да ведь это же и есть основная установка Ленина в отношении Октябрьской революции, «своеобразие» которой идет именно по линии развития стран Востока. Мы видим, таким образом, как ревизионистская теория социализма в одной стране, созданная в 1925 г. для борьбы с троцкизмом, сбивает и опутывает при подходе к каждой новой большой революционной проблеме.

Проект программы идет еще далее по тому же пути. Он противопоставляет Китаю и Индии «Россию до 1917 г.», Польшу («и так далее»?) как страны «с известным минимумом индустрии, достаточным для победоносного социалистического строительства», или (как определеннее и потому еще ошибочнее сказано в другом месте) — как страны «с необходимыми и достаточными материальными предпосылками… для построения полного социализма». Здесь, как мы уже знаем, прямая словесная игра на ленинском выражении «необходимые и достаточные» предпосылки, игра фальшивая и недопустимая, ибо Ленин точно перечисляет политические и организационные предпосылки, включая технико-культурные и международные. Но главное все же: как можно априорно определить достаточный для построения полного социализма «минимум индустрии», раз дело идет о непрерывной мировой борьбе двух экономических систем, двух общественных строев, причем наша экономическая база в этой борьбе неизмеримо слабее?

Если брать только экономический рычаг, то ясно, что мы, СССР, тем более Китай и Индия, сидим на несравненно более коротком плече, чем мировой капитализм. Но весь вопрос решается революционной борьбой двух систем в мировом масштабе. В политической борьбе длинное плечо рычага на нашей стороне, вернее сказать, может и, при правильной политике, должно оказаться в наших руках.

Все в той же статье «О нашей революции», после слов о том, что «для создания социализма требуется определенный уровень культуры», Ленин замечает: «Хотя никто не может сказать, каков этот определенный уровень культуры». Почему никто не может этого сказать? Потому что этот вопрос решается борьбой, соревнованием двух общественных систем и двух культур в международном масштабе. В полном разрыве с этой мыслью Ленина, вытекающей из самой сути вопроса, проект программы утверждает, что Россия 1917 г. как раз имела тот «минимум техники», а стало быть, и культуры, который необходим для построения социализма в отдельной стране. Авторы проекта пытаются сказать в программе то, чего априорно «никто не может сказать».

Нельзя, невозможно, нелепо искать критерий «достаточного минимума» внутри национальной статики («Россия до 1917 г.»), когда весь вопрос разрешается международной динамикой. В этом ложном, произвольном, изолированно-национальном критерии и покоится теоретическая основа национальной ограниченности в политике, предпосылка неизбежных национал-реформистских и социал-демократических блужданий в будущем.

7. О реакционной идее «двухсоставных рабоче-крестьянских партий» для Востока.

Уроки второй китайской революции — это уроки для всего Коминтерна, но прежде всего для стран Востока.

Все доводы, приводившиеся в защиту меньшевистской линии в китайской революции, должны, если взять их за чистую монету, иметь тройную силу по отношению к Индии. Гнет империализма имеет в Индии, в этой классической колонии, неизмеримо более прямые и осязательные формы, чем в Китае. Пережитки феодально-крепостнических отношений в Индии неизмеримо глубже и значительнее. Тем не менее — вернее сказать, именно потому — методы, примененные в Китае и подорвавшие революцию, в Индии должны сказаться еще более гибельными последствиями. Опрокинуть индийское крепостничество, англо-индийскую бюрократию и великобританский милитаризм может только гигантское и неукротимое движение народных масс, которое именно в силу своего размаха и неукротимости, своих международных целей и связей не может терпеть в своем руководстве ничего половинчатого и компромиссно-оппортунистического.

До сих пор руководством Коминтерна сделано в Индии немало ошибок. Условия еще не дали этим ошибкам обнаружиться в таком масштабе, как в Китае. Допустимо поэтому надеяться, что уроки китайских событий позволят более своевременно выровнять линию руководящей политики в Индии и в других странах Востока.

Центральным для нас вопросом и здесь, как всегда и везде, является вопрос о коммунистической партии, об ее полной независимости, об ее непримиримом классовом характере. Величайшую опасность на этом пути представляет создание так называемых «рабоче-крестьянских партий» в странах Востока.

С 1924 г., который будет записан как год открытой ревизии ряда основных положений Маркса и Ленина, выдвинута была Сталиным формула «двухсоставных рабоче-крестьянских партий для стран Востока». Она обосновывалась все тем же национальным гнетом, который на Востоке служил таким же прикрытием оппортунизма, как «стабилизация» на Западе. Телеграфные сообщения из Индии, также и из Японии, где национального гнета нет, доносят нередко за последний период о выступлениях провинциальных «рабоче-крестьянских партий» как об организациях, близких, дружественных Коминтерну, почти как о «своих», без сколько-нибудь конкретного, однако, определения политического их облика, словом, так, как до недавнего времени говорили и писали о Гоминьдане.

Еще в 1924 г. «Правда» сообщала:

«Есть указание на постепенное организационное оформление национально-освободительного движения в Корее, выливающееся в форму создания рабоче-крестьянской партии». «Правда», 2 марта 1924 г.

А тем временем Сталин поучал коммунистов Востока:

«От политики единого национального фронта коммунисты должны перейти… к политике революционного блока рабочих и мелкой буржуазии. Блок этот может принять в таких странах форму единой партии, партии рабоче-крестьянской, вроде Гоминьдан…». Сталин, «Вопросы ленинизма», 1928, стр. 264.

Следовавшие затем «оговорочки» о самостоятельности компартий, — очевидно, по типу «самостоятельности» пророка Ионы во чреве кита — служили только для маскировки. VI конгресс, по глубокому нашему убеждению, должен сказать, что малейшая двусмысленность в этой области гибельна и допущена не будет. Здесь дело идет о совершенно новой, целиком ложной, полностью антимарксистской установке в основном вопросе о партии, об ее отношении к классу и к классам.

Необходимость вхождения компартии в Гоминьдан защищалась тем, что по своему социальному составу Гоминьдан есть партия рабочих и крестьян, что девять десятых Гоминьдана — эта цифра повторялась сотни раз — принадлежат к революционному направлению и готовы идти рука об руку с компартией. Однако во время и после переворотов в Шанхае и Ухане эти революционные девять десятых Гоминьдана как в воду канули. Никто не сыскал их следов. И теоретики китайского сотрудничества классов, Сталин, Бухарин и другие, даже не дали себе труда объяснить, куда же девались рабоче-крестьянские, революционные, дружественные, совсем «свои» девять десятых членов Гоминьдана. Между тем ответ на этот вопрос имеет решающее значение для понимания будущей судьбы всех этих проповедуемых Сталиным «двухсоставных» партий и для уяснения самой идеи их, отбрасывающей нас далеко назад не только от программы ВКП(б), но и от Манифеста Коммунистической партии 1847 г.

Вопрос о том, куда исчезли пресловутые девять десятых, станет для нас ясным только в том случае, если мы поймем, во-первых, невозможность существования двухсоставной, то есть двухклассовой, партии, одновременно выражающей две исключающие друг друга исторические линии: пролетарскую и мелкобуржуазную; во-вторых, неосуществимость в капиталистическом обществе самостоятельной крестьянской партии, то есть партии, выражающей интересы крестьянства и в то же время независимой от пролетариата и буржуазии.

Марксизм всегда учил, и это перенял большевизм, что крестьянство и пролетариат суть разные классы, что всякое отождествление их интересов в капиталистическом обществе есть фальшь и что крестьянин может входить в коммунистическую партию, лишь поскольку с собственнической точки зрения переходит на точку зрения пролетариата. Союз рабочих и крестьян под диктатурой пролетариата не отменяет этого положения, а в иной обстановке, иными путями подтверждает его. Если бы не было разных классов, с разными интересами, то не было бы и речи о союзе. Союз этот совместим с социалистической революцией, лишь поскольку он введен в железные рамки диктатуры пролетариата. Диктатура именно потому несовместима у нас с существованием так называемого крестьянского союза, что всякая «самостоятельная» крестьянская организация, претендующая на общенациональные политические задачи, неизбежно окажется орудием в руках буржуазии.

Те организации, которые в капиталистических странах именуют себя крестьянскими партиями, являются на деле разновидностью буржуазных партий. Крестьянин, не сошедший на пролетарскую позицию с точки зрения собственника, неизбежно потянется в основных вопросах политики за буржуазией. Разумеется, каждая буржуазная партия, которая опирается или хочет опереться на крестьян, а по возможности и на рабочих, вынуждена маскироваться, то есть подкрашиваться двух- и трехсоставными красками. Пресловутая идея «рабоче-крестьянских» партий как бы специально создана для маскировки буржуазных партий, вынужденных искать опоры в крестьянах, но готовых растворить в своих рядах и рабочих. Классическим отныне типом такой партии вошел навсегда в историю Гоминьдан.

Буржуазное общество, как известно, построено так, что неимущие, недовольные и обманутые массы находятся внизу, а довольные обманщики — наверху. По этому же принципу построена всякая буржуазная партия, если она действительно партия, то есть в сколько-нибудь значительных размерах захватывает массу. Эксплуататоров, обманщиков и насильников в классовом обществе меньшинство. Поэтому каждая капиталистическая партия вынуждена в своих внутренних отношениях так или иначе воспроизводить и отображать отношения буржуазного общества в целом. Поэтому у всякой массовой буржуазной партии низы демократичнее, «левее», чем верхи. Это относится к германскому центру, к французским радикалам, тем более к социал-демократии. Поэтому так непростительно наивны были неустанные жалобы Сталина, Бухарина и других по поводу того, что «левые» гоминьдановские низы, «подавляющее большинство», «девять десятых» и прочее и прочее не отражаются верхами. То, что в этих курьезных причитаниях изображалось как временное, досадное недоразумение, подлежащее устранению путем организационных мероприятий, инструкций, циркуляров, есть на самом деле принципиальная, коренная черта буржуазной партии, особенно же в революционную эпоху.

Под этим углом зрения надо оценивать и основной аргумент авторов проекта программы в защиту всяких вообще оппортунистических блоков, и в Англии, и в Китае. По их словам, братание с верхами делается исключительно в интересах низов. Оппозиция, как известно, требовала выхода из Гоминьдана.

«Спрашивается, — говорит Бухарин, — почему? Потому что колеблются (?) вожди Гоминьдана наверху? А масса гоминьдановская — это «быдло»? С каких пор отношение к массовой организации решается тем, что делается на ее самой «высокой» верхушке?» «Текущий момент китайской революции».

Самая возможность такого аргумента представляется невероятной в революционной партии. «А масса гоминьдановская, — спрашивает Бухарин, — это быдло?» Конечно, быдло. Масса в каждой буржуазной партии всегда быдло, хоть и в разной степени. Но для нас ведь масса не быдло? Да, не быдло, но именно поэтому мы не смеем толкать эту массу в руки буржуазии, прикрывая буржуазию именем рабоче-крестьянской партии. Именно поэтому мы не смеем подчинять пролетарскую партию буржуазной, а, наоборот, должны на каждом шагу противопоставлять одну другой. Та «высокая» верхушка Гоминьдана, о которой Бухарин иронически говорит как о чем-то второстепенном, наносном, временном, есть на самом деле душа Гоминьдана, его социальная суть. Конечно, буржуазия есть только «верхушка» в партии, как и в обществе. Но эта верхушка сильна капиталом, знаниями, связями, всегдашней возможностью опереться на империалистов, а главное — своей фактической государственной и военной властью, которая непосредственно сливается с руководством в самом Гоминьдане. Именно эта верхушка писала законы против стачек, душила выступления крестьян, отпихивала коммунистов в черный угол, позволяла им в лучшем случае быть 1/3 партии, отбирала у них клятву в том, что мелкобуржуазный суньятсенизм стоит для них над марксизмом. Низы подбирались и подтягивались к этой верхушке, служа для нее, наряду с Москвой, опорой «слева», как генералы, компрадоры, империалисты служили для нее опорой справа. Рассматривать Гоминьдан не как буржуазную партию, а как нейтральную арену для борьбы за массы, козырять девятью десятыми левых низов, чтобы замаскировать вопрос о том, кто хозяин в доме, значило укреплять силу и власть верхушки, помогая ей превращать все более широкие массы в «быдло», и в наилучших для нее условиях подготовлять шанхайский переворот. Опираясь на реакционную идею двухсоставной партии, Сталин и Бухарин воображали, что коммунисты вместе с «левыми» получат большинство в Гоминьдане и тем самым власть в стране, ибо в Китае власть в руках Гоминьдана. Они воображали, другими словами, что путем простых перевыборов на съездах Гоминьдана власть перейдет из рук буржуазии в руки пролетариата. Можно ли представить себе более умилительное, более идеалистическое преклонение перед «партийной демократией»… в буржуазной партии? Ведь армия, бюрократия, пресса, капиталы в руках у буржуазии. Именно и только поэтому у нее же в руках руль правящей партии. Буржуазная «верхушка» лишь постольку терпит или терпела «девять десятых» левых — и такого сорта левых, — поскольку они не покушаются на армию, бюрократию, прессу, капиталы. Этими своими могущественными средствами буржуазная верхушка держит в подчинении не только так называемые девять десятых «левых членов партии» но и народные массы в целом. А теория блока классов, теория Гоминьдана, как рабоче-крестьянской партии, лучше всего буржуазии в этом помогает. Когда же буржуазия сталкивается потом враждебно с массами и расстреливает их, в этом столкновении двух действительных сил, буржуазии и пролетариата, не слышно даже и блеяния знаменитых девяти десятых. Жалкая демократическая фикция исчезает бесследно перед кровавой реальностью классовой борьбы.

Вот подлинная, единственно возможная политическая механика «двухсоставных рабоче-крестьянских партий на Востоке». Другой нет и не будет.

* * *

Хотя идея двухсоставных партий мотивируется национальным угнетением, будто бы отменяющим Марксово учение о классах, но мы знаем уже о «рабоче-крестьянских» ублюдках в Японии, где никакого национального гнета нет. Мало того, дело вовсе не ограничивается одним Востоком. «Двухсоставная» идея пытается стать всемирной. Наиболее карикатурный характер в этой области имела упоминавшаяся уже попытка американской компартии поддержать президентскую кандидатуру буржуазного «антитрестовского» сенатора Лафоллета, чтобы таким путем приобщить к социальной революции американское фермерство. Теоретик маневра Пеппер, один из тех, кто погубил венгерскую революцию, не заметив венгерского крестьянства, сделал в Америке — для компенсации, очевидно, — широкую попытку погубить американскую компартию, растворив ее в фермерстве. Теория Пеппера состояла в том, что сверхприбыль американского капитализма превращает американский пролетариат в мировую рабочую аристократию, тогда как аграрный кризис разоряет фермерство и толкает его на путь социалистической революции. Партия в несколько тысяч членов, притом главным образом иммигрантов, должна была, по мысли Пеппера, через буржуазную партию сомкнуться с фермерством и, образовав «двухсоставную» партию, обеспечить социалистическую революцию при пассивности или нейтралитете развращенного сверхприбылью пролетариата. Эта бредовая идея имела сторонников и полусторонников на верхах Коминтерна. В течение нескольких недель весы качались в ту и другую сторону, пока, наконец, не была сделана уступка азбуке марксизма (за кулисами говорили: предрассудкам троцкизма). Сбитую с пути американскую компартию пришлось на аркане отрывать от партии Лафоллета, которая умерла еще раньше своего основателя.

То, что новый ревизионизм изобретает для Востока, переносится затем на Запад. Если Пеппер пробовал за океаном подстегнуть историю при помощи двухсоставной партии, то последние сведения говорят, что опыт Гоминьдана находит подражателей в Италии, где нашей партии пытаются будто бы навязать чудовищный лозунг «республиканской ассамблеи на основе (?!) рабоче-крестьянских комитетов». В этом лозунге дух Чан Кайши обнимается с духом Гильфердинга. Неужели же мы дойдем до этого?

* * *

В заключение нам остается еще только напомнить, что идея «рабоче-крестьянской» партии выбрасывает из истории большевизма всю борьбу с народниками, без которой не было бы большевистской партии. В чем был смысл этой исторической борьбы? Ленин так писал в 1909 г. об эсерах:

«Основная идея их программы состояла вовсе не в том, что нужен «союз сил» пролетариата и крестьянства, а в том, что нет классовой пропасти между тем и другим, в том, что не нужно проводить классовой грани между ними, в том, что с.-д. идея о мелкобуржуазности крестьянства, в отличие от пролетариата, в корне ложна» (т. XI, ч. 1, стр. 198).

Другими словами: двухсоставная рабоче-крестьянская партия есть центральная идея русского народничества. На борьбе против этой идеи только и могла вырасти партия пролетарского авангарда в крестьянской России.

Ленин настойчиво и неутомимо повторял в эпоху революции 1905 г.:

«Относиться недоверчиво к крестьянству, организоваться отдельно от него, быть готовым к борьбе с ним, поскольку это крестьянство выступает реакционным или противопролетарским» (т. VI, стр. 113; подчеркнуто нами).

В 1906 г. Ленин пишет:

«Последний совет: организуйтесь особо, пролетарии и полупролетарии города и деревни. Не доверяйте никаким хозяйчикам, хотя бы и мелким, хотя бы и «трудовым»… Мы поддерживаем крестьянское движение до конца, но мы должны помнить, что это движение другого класса, не того, который может совершить и совершит социалистический переворот» (т. IX, стр. 410).

Эта мысль проходит через сотни больших и малых работ Ленина. В 1908 г. он разъясняет:

«Союз пролетариата и крестьянства… ни в каком случае нельзя понимать в смысле слияния различных классов или партий пролетариата и крестьянства. Не только слияние, но и всякое длительное соглашение было бы губительно для социалистической партии рабочего класса и ослабило бы революционно-демократическую борьбу» (т. XI, ч. 1, стр. 79; подчеркнуто нами).

Можно ли резче, беспощаднее, убийственнее осудить самую идею рабоче-крестьянской партии?

Сталин же поучает:

«Революционный антиимпериалистический блок… может принять, но не всегда (!) обязательно (!) должен принимать форму единой рабоче-крестьянской партии, связанной формально (?) единой платформой». «Вопросы ленинизма», 1928 г., стр. 265.

Ленин учил, что союз рабочих и крестьян ни в каком случае и никогда не должен вести к объединению партий. Сталин же делает Ленину одну-единственную уступку: хотя блок классов и должен принимать, по Сталину, «форму единой партии, партии рабочекрестьянской», вроде Гоминьдана, но не обязательно всегда. Спасибо и на том.

С такой же непримиримостью ставит Ленин этот вопрос в эпоху Октябрьской революции. Обобщая опыт трех русских революций, Ленин начиная с 1918 г. не упускает ни одного случая, чтобы не повторить, что в обществе, где преобладают капиталистические отношения, решают две силы: буржуазия и пролетариат.

«Если крестьянин не идет за рабочими, то он идет за буржуазией. Середины нет и быть не может» (Н. Ленин/В. Ульянов, т. XVI, 1919 г., стр. 219).

Между тем «рабоче-крестьянская партия» и есть попытка создать середину.

Если бы авангард русского пролетариата не противопоставлял себя крестьянству, если бы он не вел беспощадной борьбы против засасывающей мелкобуржуазной расплывчатости этого последнего, он неизбежно растворился бы сам в мелкобуржуазной стихии, через посредство эсеровской или другой какой-либо «двухсоставной партии», которая, в свою очередь, неизбежно подчинила бы его буржуазному руководству. Для того, чтобы прийти к революционному союзу с крестьянством — это не дается даром, — нужно предварительно высвобождение пролетарского авангарда, а тем самым и рабочего класса в целом из мелкобуржуазных народных масс, что может быть достигнуто только при помощи воспитания пролетарской партии в духе закаленной классовой непримиримости.

Чем моложе пролетариат, чем свежее и непосредственнее его «родственная» связь с крестьянством, чем большую долю населения составляет крестьянство, тем большее значение приобретает борьба со всякой «двухсоставной» политической алхимией. На Западе идея рабоче-крестьянской партии просто смешна. На Востоке она гибельна. В Китае, в Индии, в Японии эта идея смертельно враждебна не только гегемонии пролетариата в революции, но элементарнейшей самостоятельности пролетарского авангарда. Рабоче-крестьянская партия может быть только базой, ширмой, трамплином для буржуазии.

Фатально, что и в этом коренном для всего Востока вопросе нынешний ревизионизм только повторяет ошибки старого дореволюционного социал-демократического оппортунизма. Большинство вождей европейской социал-демократии считали ошибкой борьбу нашей партии против эсеров и настойчиво рекомендовали слияние обеих партий, считая, что для российского «Востока» двухсоставная рабоче-крестьянская партия придется в самый раз. Если бы мы послушались этих советов, то никогда не осуществили бы ни союза рабочих и крестьян, ни диктатуры пролетариата. «Двухсоставная» рабоче-крестьянская партия эсеров стала у нас, и не могла не стать, агентурой империалистской буржуазии, то есть безуспешно пыталась выполнить ту самую историческую роль, которую по-иному, «своеобразно», на китайский лад и, благодаря ревизионистам большевизма, с успехом выполнил Гоминьдан. Без беспощадного осуждения самой идеи рабоче-крестьянских партий для Востока нет и не может быть программы Коминтерна.

8. Надо проверить, что дал Крестинтерн.

Одним из главных, если не главным, обвинением по адресу оппозиции было обвинение в «недооценке» крестьянства. Жизнь и здесь принесла свою проверку, как по внутренней линии, так и по международной. Официальные руководители оказались по всей линии виновны в недооценке роли и значения пролетариата по отношению к крестьянству. Здесь можно зарегистрировать величайшие сдвиги и ошибки — по линии хозяйственной, политической, международной.

В основе внутренних ошибок с 1923 г. лежит недооценка значения руководимой пролетариатом госпромышленности для всего народного хозяйства и для смычки с крестьянством. В Китае революция загублена непониманием ведущей и решающей роли пролетариата по отношению к аграрной революции.

С этой же точки зрения необходимо проверить и оценить всю работу Крестинтерна, который с самого начала был только опытом, не больше, как опытом, притом таким, который требовал величайшей осмотрительности и принципиальной выдержанности. Нетрудно понять почему.

Крестьянство, по своей истории и условиям своей жизни, является наименее интернациональным из всех классов. То, что именуют национальным своеобразием, главным источником своим имеет именно крестьянство. Привлечь крестьянство, притом только его полупролетарские массы, бедноту, на интернациональный путь можно только под руководством пролетариата. Всякие обходные пути сводятся к игре с классами, а такая игра всегда совершается за счет интересов пролетариата. Лишь поскольку национальное крестьянство вырывается из-под влияния национальной буржуазии национальным пролетариатом и приучается в этом последнем видеть не только своего союзника, но и руководителя, оно может быть привлечено на путь интернациональной политики. Попытки же самостоятельно сомкнуть в интернациональную организацию крестьянство разных стран, через голову пролетариата, помимо национальных компартий, заранее осуждены на провал и в последнем счете могут принести только вред борьбе национального пролетариата за влияние на батраков и крестьянскую бедноту.

В буржуазных революциях, как и в контрреволюциях, начиная с крестьянских войн XVI столетия и ранее, крестьянство, разными своими слоями, играло огромную, иногда решающую роль. Но эта роль никогда не была самостоятельной. Прямо или косвенно, крестьянство всегда поддерживало одну политическую силу против другой. Само оно никогда не было самостоятельной силой, ставящей себе общенациональные политические задачи. В эпоху финансового капитала популярность капиталистического общества значительно возросла по сравнению с предшествующими стадиями капиталистического развития. Это значит, что удельный вес крестьянства понизился, а не вырос. Во всяком случае, в эпоху империализма крестьянство еще менее способно к самостоятельной политической линии, даже в национальном масштабе, не говоря уже об интернациональном, чем в эпоху промышленного капитализма. Фермерство сейчас в Соединенных Штатах несравненно менее способно на самостоятельную политическую роль, чем сорок — пятьдесят лет тому назад, когда оно, как свидетельствует опыт движения популистов, не смогло и не сумело создать самостоятельную национальную партию.

Временная, но острая аграризация Европы в результате вызванного войной хозяйственного упадка создала было иллюзии относительно возможной роли «крестьянских», то есть буржуазных лжекрестьянских, партий, демагогически противопоставляющих себя партиям буржуазии. Если в период бурного крестьянского брожения послевоенных лет можно было еще сделать рискованную попытку с Крестинтерном, чтобы на опыте прощупать новое соотношение между пролетариатом и крестьянством, крестьянством и буржуазией, то пора уж, наконец, теоретически и политически подытожить пятилетний опыт Крестинтерна, вскрыть его жестокие минусы и попытаться показать, в чем же его плюсы.

Один вывод во всяком случае непререкаем: опыт «крестьянских» партий Болгарии, Польши, Румынии, Югославии, то есть сплошь отсталых стран, старый опыт наших эсеров и свежий (еще кровь не запеклась) опыт Гоминьдана, эпизодические опыты в передовых капиталистических странах, особенно опыт Лафоллета—Пеппера в Соединенных Штатах, с непререкаемостью свидетельствуют о том, что в эпоху капиталистического заката ждать появления самостоятельных революционных антибуржуазных крестьянских партий еще меньше основания, чем в эпоху капиталистического восхождения.

«Город не может быть равен деревне. Деревня не может быть равна городу в исторических условиях этой эпохи. Город неизбежно ведет за собой деревню. Деревня неизбежно идет за городом. Вопрос только в том, какой класс из «городских классов» сумеет вести за собой деревню». (Ленин, т. XVI, 1919 г., стр. 442).

В революциях Востока крестьянство сыграет еще решающую роль. Но эта роль не будет опять-таки ни руководящей, ни самостоятельной. Крестьянская беднота Хубэя, Гуандуня или Бенгалии может сыграть роль не только национального, но и международного масштаба, однако лишь при условии, если она поддержит рабочих Шанхая, Ханькоу, Кантона, Калькутты. Это единственный выход для революционного крестьянства на международную дорогу. Попытка непосредственно объединить хубэйского крестьянина с галицийским или добруджанским, египетского феллаха с западноамериканским фермером безнадежна.

Но природа политики такова, что все в ней, что не служит своей прямой цели, неизбежно оказывается орудием для других целей, нередко прямо противоположных. Разве не прошли перед нами такие примеры, когда буржуазная партия, опирающаяся на крестьянство или стремящаяся на него опереться, оказывалась заинтересованной в том, чтобы на короткий или более длительный срок застраховаться в Крестинтерне, если нельзя в Коминтерне, от ударов своей собственной коммунистической партии, подобно тому как Персель по профсоюзной линии страховался через Англо-русский комитет. Если Лафоллет не стремился регистрироваться в Крестинтерне, так это по причине чрезвычайной слабости американской компартии, тем более, что тогдашний ее руководитель Пеппер и без того простирал к Лафоллету непрошеные и вполне бескорыстные объятия. Но уже Радичу, банковскому вождю партии кроатских кулаков, понадобилось, по пути к министерскому портфелю, оставить свою визитную карточку в Крестинтерне. Несравненно дальше пошел Гоминьдан: обеспечив за собою место в Крестинтерне и в антиимпериалистской лиге, он постучался и в Коминтерн, и получил на это благословение Политбюро ВКП против одного голоса.

В высшей степени знаменательно для руководящих политических настроений последних лет, что в то время, как тенденции в пользу ликвидации Профинтерна были очень сильны (самое имя его было вычеркнуто из уставов профсоюзов), в официальной печати, насколько помним, вовсе не поднимался вопрос о том, в чем же собственно состоят завоевания Крестинтерна?

VI конгрессу необходимо всерьез проверить работу Крестьянского Интернационала под углом зрения пролетарского интернационализма. Пора подвести марксистский баланс затянувшемуся эксперименту. Баланс этот надо, в той или другой форме, включить в программу Коминтерна, нынешний проект которой ни единым словом не упоминает о «миллионах» Крестинтерна, как и о самом его существовании.

Заключение.

Мы дали критику некоторых основных положений проекта программы, далеко не всех, ограниченные до последней степени временем: мы имели в своем распоряжении для всей этой работы только две недели. Мы вынуждены были ограничиться наиболее злободневными вопросами, непосредственно связанными с революционной и внутрипартийной борьбой последнего периода.

Мы заранее знаем, на основании опыта так называемых «дискуссий», что отдельно вырванные фразы, даже описки, могут стать живородящим источником для новых теорий, ниспровергающих «троцкизм». Такого рода торжествующим кликушеством заполнена целая полоса. Мы очень спокойно относимся к дешевым теоретическим скорпионам, которые могут и на этот раз обрушиться на нас.

Весьма, впрочем, вероятно, что авторы проекта программы предпочтут пустить в ход не новые критически-обличительские статьи, а прибегнут к развитию старой статьи — 58-й*. Незачем говорить, что этот довод мы считаем еще менее убедительным.

* 58-я статья Уголовного уложения, по которой автор был отправлен в ссылку. — Л.Т.

VI конгресс стоит перед задачей принятия программы. Мы стремились показать всей этой работой, что нет никакой возможности полагать в основу программы проект ее, выработанный Бухариным и Сталиным.

Нынешний момент есть момент поворота в жизни ВКП(б) и всего Коминтерна. Об этом свидетельствуют все последние решения и шаги ЦК нашей партии и февральского Исполкома Коминтерна. Эти шаги совершенно недостаточны, решения противоречивы, а некоторые, как решение февральского Исполкома относительно китайской революции, в корне неверны. Тем не менее, через все эти решения проходит тенденция к повороту влево. Мы не имеем никакого основания ее переоценивать, тем более что она идет рука об руку с разгромом революционного крыла, при покровительстве правому крылу. Тем не менее мы ни на минуту не думаем игнорировать эту тенденцию влево, продиктованную безвыходностью старого курса. Всякий настоящий революционер сделает на своем месте все, использует все средства, какие ему доступны, чтобы наметившийся левый зигзаг развернулся с наименьшими трудностями и потрясениями для партии в революционный ленинский курс. Но сейчас до этого еще далеко. Сейчас Коминтерн проходит, пожалуй, через наиболее болезненный период развития, когда старый курс далеко не ликвидирован, а новый вторгается в него чужеродными элементами. Проект программы целиком и полностью отражает это переходное состояние. Между тем, такие моменты по самой своей природе меньше всего благоприятны для выработки документов, которые должны определять работу нашей международной партии в течение ряда лет. Как это ни тяжело, но надо еще выждать — после того как уже упущено столько времени. Надо дать мути отстояться, путанице пройти, противоречиям упраздниться, новому повороту определиться.

Конгресс не собирался четыре года. Коминтерн девять лет жил без оформленной программы. Единственный исход в настоящий момент таков: назначить VII конгресс через год, раз и навсегда положив предел узурпаторским покушениям на верховные права Коминтерна; восстановить во всех партиях, а значит и в Коминтерне в целом, нормальный режим, который сделает возможным действительное обсуждение проекта программы и противопоставление эклектическому проекту марксистского — ленинского. Для Коминтерна, для собраний и совещаний его партий, для печати не должно быть запретных вопросов. Надо глубоким плугом марксизма перепахать за этот год все поле. Только в результате такой работы международная партия пролетариата сможет получить программу, то есть великий маяк, правильным светом освещающий прошлое и бросающий надежные лучи далеко в будущее.

Алма-Ата, июль 1928 г.

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
Международный женский день в Греции

Десятки мероприятий во множестве греческих городов по случаю Международного женского дня 8 марта были проведены на прошлой неделе Федерацией греческих женщин и КПГ. В своём заявлении ЦК КПГ отмечает по этому вопросу: "По случаю...

Закрыть