Дискуссия на тему о единой военной доктрине РККА. Доклады т.т. Троцкого, Фрунзе и прения по ним. — Леворадикал
  • Главная > БИБЛИОТЕКА > Дискуссия на тему о единой военной доктрине РККА. Доклады т.т. Троцкого, Фрунзе и прения по ним.
  • 0
  • 582

Дискуссия на тему о единой военной доктрине РККА. Доклады т.т. Троцкого, Фрунзе и прения по ним.

1919 г.,21 марта.Бела Кун, Альфред Розмер, Троцкий Фрунзе и Гусев.Источник- http://www.rkka.ru/analys/doktrin/main.htm#s15

Стенографический отчет 2-го дня совещания военных делегатов XI-го Съезда Р. К. П.
1-го апреля 1922 г.

Высший Военный Редакционный Совет.
Москва.

1922.

Продаже не подлежит.
Продажа будет преследоваться, как расхищение народного достояния.
Р. В. Ц. № 181. 27-я тип. М. Г. С. Н. Х. Тир. 10.000.


Содержание

Предисловие
Доклад тов. Троцкого
Содоклад тов. Фрунзе
Речь тов. Муралова
Речь тов. Кузьмина
Речь тов. Тухачевского
Речь тов. Буденного
Речь тов. Михаленка
Речь тов. Минина
Речь тов. Каширина
Речь тов. Петровского
Речь тов. Ворошилова
Заключительное слово тов. Фрунзе
Заключительное слово тов. Троцкого
Тезисы по докладу о военном и политическом воспитании Красной армии


Предисловие.

Мы публикуем стенографический отчет прений по вопросу о “единой военной доктрине” (или о “едином военном мировоззрении”). Прения происходили в Москве во время XI-го партийного съезда, на совещании военных делегатов. Инициатива прений принадлежала товарищам Ворошилову и Фрунзе, которые желали устранить возможные недоразумения по части терминологии и формулировок, чтобы, таким образом, выяснить, имеются ли какие-либо действительные разногласия. Докладчиком выступал т. Троцкий, содокладчиком – т. Фрунзе. В прениях принимали участие: тт. Муралов, Тухачевский, Буденный, Ворошилов, Михаленок, Каширин, Петровский, Минин и Кузмин.

В приложении к стенограмме мы печатаем тезисы т. Фрунзе, принятые на совещании украинского командного состава и подвергшиеся критическому разбору со стороны т. Троцкого.

Мы надеемся, что опубликование этой книжки будет содействовать внесению ясности в вопросы так называемой военной доктрины.

Редакция.

Доклад тов. Троцкого.

В чем вопрос?

Сперва несколько слов к истории вопроса. Критическое и нетерпеливое движение в сторону некоей новой военной доктрины проявилось еще до X-го съезда партии. Главным очагом движения была Украина. Товарищи Фрунзе и Гусев формулировали более года тому назад тезисы, посвященные единой военной доктрине, и попытались провести их через съезд. В качестве докладчика по вопросу о Красной армии я заявил, что считаю тезисы теоретически неправильными, практически – неплодотворными. Товарищи Фрунзе и Гусев сняли тогда свои тезисы, что, разумеется, вовсе не значит, что они согласились с моими доводами. Некоторая группировка под знаменем “военной доктрины пролетариата” среди военных работников продолжалась. Все вы помните статью тов. Соломина, некоторые выступления тов. Гусева и т. д. Я счел себя вынужденным выйти из выжидательной позиции, так как статьи Соломина и др. могли, при дальнейшем попустительстве внести величайший хаос в сознание руководящих элементов армии. На мою статью о “военной доктрине или мнимом военном доктринерстве” ответа пока еще не последовало. Тем не мене, разногласия и предрассудки в этом вопросе не изжиты, хотя нет уже никакого сомнения, что партийное общественное мнение в большинстве своем определилось.

Настоящие прения, возникшие по инициативе т.т. Фрунзе и Ворошилова, имеют задачей своей выяснение все того же вопроса о военной доктрине. Внешним толчком послужили программные тезисы об обучении и воспитании Красной армии, защищавшиеся тов. Фрунзе на недавнем совещании украинских командиров. Я должен сказать прямо с самого начала, что я считаю эти тезисы более опасными и более вредными, чем статьи на ту же тему тов. Гусева и др. Статья т. Соломина слишком явно не отвечает логике вещей, общему пониманию и опыту нашему. Она написана явно в момент доктринерского затмения. Я очень жалею, что автора здесь нет, и он не может лично защитить свой взгляд. Но его статья есть политический факт, и я вынужден о ней говорить, дабы она не могла оказывать дальнейшего вредного влияния. Что касается украинских тезисов, то они гораздо более осторожны, причесаны, умыты, так что сразу похоже даже, будто все в порядке; более того – и тут я должен отдать честь маневренному искусству автора этих тезисов, – в некоторых пунктах в скобках написано: Троцкий, Троцкий, Троцкий… Выходит прямо-таки, что это почти-что цитаты из моих статей. Терминология тоже обновлена. Слово “доктрина” заменено термином “единое военное мировоззрение”, что, по-моему, раз в сто хуже. И здесь мы подходим уже от истории вопроса к существу его.

Единая военная доктрина предполагает; очевидно, что у нас есть единая промышленная доктрина, единая торговая доктрина и т. д., так что из совокупности их созидается единая доктрина советской деятельности. Терминология пышная и манерная, но еще терпимая. Если же мы пишем: “единое военное мировоззрение”, то это будет куда покрепче. Оказывается, что есть какое-то “военное”воззрение на весь мир. Мы до сих пор полагали, что у нас есть марксистское мировоззрение. Оказывается, надо еще иметь единое военное мировоззрение. Нет, товарищи, уберите этот термин как можно скорее!

Споря против наименования “доктрина”, я говорил, что из-за слова драться не стал бы. Но, по-моему, совокупность взглядов и настроений, прикрываемая этим термином очень опасна.

Ремесло войны и… марксизм.

В самом деле. Тезисы говорят нам, что единое военное мировоззрение представляет собой совокупность взглядов, сведенных о систему при помощи марксистского метода анализа общественных явлений. Вот что буквально сказано в пункте 1-м: “Это воспитание и обучение должно производиться на основе единых, проникающих во всю толщу армии, взглядов по основным вопросам, касающихся задач Красной Армии, основ ее строительства и методов ведения боевых операций. Совокупность этих взглядов, сведенных в систему при помощи марксистского метода анализа общественных явлений и преподаваемых Красной армии в уставах, приказах и наставлениях, и дает армии необходимое ей единство воли и мысли”. Включаются ли сюда стратегия, тактика, техника военная, наши военные уставы, – включаются ли они в эту “совокупность взглядов, сведенных в систему при помощи марксистского метода”, – да или нет? На этот вопрос надо ответить. По-моему, должны бы входить. Как же без них? Уставы – не в смысле уставных наших книжек, а в смысле их принципов – должны, ведь, входить в это “единое военное мировоззрение”? Ибо ели их выкинуть, то и военного ничего не останется. Будет просто “мировоззрение”. Его военный характер определяется именно уставами, которые резюмируют военный опыт, определяют наши военные приемы. Но разве уставы наши создавались марксистскими методами? Я первый раз об этом слышу. Уставы резюмируют военный опыт. Они, может быть, хромают, и мы будем их направлять на основе нашего военного опыта. Но как же их свести воедино марксистским методом?

Что такое марксистский метод? Это метод научного мышления. Это метод исторической, общественной науки. Правда, наш журнал называется “Военная наука”. Но в нем еще осталось много несообразностей, и самое несообразное есть его название. Военной “науки” нет и не было. Есть целый ряд наук, на которые опирается военное дело. Сюда входят в сущности все науки, начиная с географии и кончая психологией; большой полководец должен обязательно знать основные элементы многих наук, – хотя, разумеется, есть полководцы-самородки, которые действуют наощупь. Эмпирически, но которым помогает врожденный нюх. Война опирается на многие науки, но война не есть наука, – война есть практическое искусство, уменье. Прусский стратег король Фридрих II говорил, что война есть ремесло для невежественного, искусство – для одаренного и наука – для гения. Но он врал. Это неверно. Война не есть ремесло для невежественного, потому что невежественные солдаты – это пушечное мясо войны; а вовсе не ее “ремесленники”. Всякое ремесло требует, как известно, обучения и, стало быть, война есть “ремесло” для тех, которые, которые правильно изучают военное дело. Это есть ремесло жестокое, кровавое, но ремесло, т.-е. правильно усвоенное уменье, с известными, выработанными опытом навыками. Для людей; очень одаренных и гениальных, это уменье превращается в высокое искусство.

Превратиться в науку война не может по самой своей природе, как не может стать наукой архитектура, коммерция, ветеринарное дело и проч. То; что называют теорией воины или военной наукой, не есть совокупность научных законов, объясняющих объективные явления, а есть совокупность практических приемов, способов приспособления, сноровок, отвечающих определенной задаче: разбить врага. Кто этими приемами владеет в высокой степени, в широком масштабе, и путем комбинаций достигает больших результатов, тот возвращает военное дело на степень жестокого и кровавого искусства. Но о науке здесь говорить не приходится. Наши уставы и являются сводкой таких практических правил, выведенных из опыта.

В трясине схоластики и утопии.

Марксизм же есть метод науки, т.-е. познания объективных явлений в их объективной связи. Каким же образом можно приемы военного ремесла или искусства строить при помощи марксистского метода? Это то же самое, что строить при помощи марксизма теорию архитектуры или ветеринарный учебник. Историю войны, как и историю архитектуры, можно написать с марксистской точки зрения, ибо история есть наука. Но иное дело так называемая теория войны, т.-е. практическое руководство. Этого смешивать не нужно, ибо получается не единство мировоззрения, а величайшая путаница.

При помощи марксистского метода можно облегчить себе в высокой мере общественно-политическую и международную ориентировку. Это бесспорно. Только при помощи марксизма и можно разобраться в мировой обстановке, особенно в нынешнюю исключительную эпоху.

Но при помощи марксизма нельзя построить полевой устав. Ошибка здесь в том, что под военной доктриной или, еще хуже, под “единым военным мировоззрением” понимают и общую нашу государственную ориентировку, международную и внутреннюю, и военные практические приемы, уставные правила и предписания – и все это хотят как бы заново построить при, помощи марксистского метода. Но наша государственная ориентировка давно строилась и строится марксистским методом, и строить ее заново из недр военного ведомства нет никакой надобности. Что же касается чисто военных методов, как они закреплены в наших уставах, то тут уже с марксистским методом подходить вряд ли целесообразно. В уставы, конечно, нужно вносить максимальное единство, проверяя его на опыте, но говорить по этому поводу о едином военном мировоззрении просто-таки смешно.

Таковы первый и второй пункты тезисов т. Фрунзе.

Теперь пункт 3-й: “Выработка этого единого мировоззрения рабоче-крестьянской армии началась уже с первых шагов ее существования”. Это как бы полемика против тов. Гусева, который давал понять, что никаких принципов строительства у нас нет и не было. “В ходе дальнейшей практической работы выкристаллизовались и определились все основные элементы военной системы пролетарского государства, вытекающие из его специфической классовой природы”. Тут уж хвачено слишком далеко. Выходит так, что военная система наша вытекает целиком из специфической классовой природы пролетарского государства. Нужно определить эту природу, из нее вывести единую военную доктрину, а из военной доктрины получить все необходимые частные, практические выводы. Это – метод схоластический, безнадежный. Классовая природа пролетарского государства определяет социальный состав Красной армии и особенно ее руководящего аппарата, определяет ее политическое мировоззрение, цели и настроения. Разумеется, все это оказывает известное влияние и на стратегию и на тактику, но выводится-то они не из пролетарского мировоззрения, а из условий техники, в особенности военной, из возможностей снабжения, из географической обстановки, из характера врага и т. д.

Есть ли у нас единое промышленное и единое торговое мировоззрение? Можем ли мы из “специфической природы пролетарского государства” вывести наилучший учебник внешней торговли или наилучший способ административной или коммерческой организации наших трестов? Такая попытка была бы смешной и безнадежной. Думать, что можно, вооружась марксистским методом, решить вопрос о наилучшей организации производства на свечном заводе, значит – не иметь понятия ни о марксистском методе, ни о свечном заводе. А между тем, полк, с точки зрения своих собственных специфических задач, есть завод, котонин нужно организовать правильно, т.-е. в соответствии с его назначением. Утверждаю, что попытка выводить из системы пролетарского государства дедуктивным т.-е. логическим путем организацию пехотного или кавалерийского полка, штаты его, его тактические приемы есть абсолютно утопическая и никчемная задача. И авторы критикуемых тезисов чувствуют это, ибо они колеблются между “единой пролетарской доктриной” и французским полевым уставом 1921 г. Это мы увидим, впрочем, дальше…

Никаких абстракций – только конкретно!..

Предпосылки существования армии имеют, разумеется, целиком политический характер. Государство должно иметь ответ на вопрос: какую и для чего армию мы готовим? А так как наша армия революционна и сознательная, то она и сама должна иметь ясный и правильный ответ на этот вопрос. Этой цели служит пункт 4-й украинских тезисов. Я считаю, что политически это одно из самых опасных мест. Здесь сказано: “Факт глубокого принципиального противоречия между строем пролетарской государственности, с одной стороны, и окружающим буржуазно-капиталистическим миром, с другой, делает неизбежными и столкновения и борьбу этих двух враждебных миров. В соответствии с этим, задачей политического воспитания Красной армии является поддержание и укрепление ее постоянной готовности выступить на борьбу с мировым капиталом. Это боевое настроение должно закрепляться планомерной политической работой, проводимой на основе классовой пролетарской идеологии, в живых и общедоступных формах”.

Здесь подход к вопросу заведомо не политический, абстрактный, по существу неверный и опасный. Борьба между пролетариатом и буржуазией идет во всем мире. В этой борьбе либо на нас будут нападать, либо мы будем нападать. Необходимо армию держать и готовности, воспитывая ее на основе классовой пролетарской идеологии – “в живых и общедоступных формах”. Да; ведь, это самое отвлеченное коммунистическое доктринерство, против которого мы все возражали на прошлом заседании, когда говорили о военной пропаганде! Это великолепная программа: в первое полугодие превратить 1/4 крестьян-красноармейцев в коммунистов, во второе полугодие прибавить ещё 1/4, затем еще 1/4, и таким путем, т.-е. путем казарменной пропаганды, изменить соотношение классов в стране и создать армию, которая в своем политическом сознании исходила бы из международной классовой пролетарской идеологии, как движущей своей силы. Но, ведь, это же в корне ложный, заведомо утопический подход.

Вчера мы как будто все говорили: не забывайте, что наша армия в подавляющем большинстве состоит из молодых крестьян. Она представляет собою блок руководящего рабочего меньшинства и руководимого крестьянского большинства. Основой блока является необходимость защищать Советскую Республику. Защищать ее приходится потому, что на нее нападают буржуазия и помещики – враги внутренние и внешние. На этом сознании покоится вся сила блока рабочих и крестьян. Разумеется, мы сохраняем за собой программное право ударить классового врага по собственной инициативе. Но одно дело наше революционное право, а другое дело – реальность сегодняшнего положения и завтрашней перспективы. Иному может показаться, что это второстепенное различие. А я утверждаю, что от этого зависит жизнь и смерть армии. Кто этого не понимает, тот всей нашей эпохи не понимает и, в частности, не понимает, что такое НЭП. Это все равно, что сказать: нужно, на основе пролетарской идеологии, – “в живых и общедоступных формах”, – воспитать весь народ в духе социалистической организации хозяйства. Легко сказать! Но тогда к чему новая экономическая политика с ее децентрализацией, с ее рынком и проч.? Это, скажут, уступка мужику. Вот то-то оно и есть. Если бы мы этой уступки не сделали, то опрокинули бы Советскую Республику. Сколько лет будет длиться эта хозяйственная полоса? Мы не знаем – два года, три ли, пять или десять – пока революция не наступит в Европе. Как же вы хотите это обойти вашим “военным мировоззрением”? Вы хотите, чтобы крестьянин, на основах пролетарской доктрины, был готов в любой момент воевать на международных фронтах за дело рабочего класса. Воспитывать в этом духе коммунистов, передовых рабочих – наш прямой долг. Но думать, что на этой основе можно построить армию, как вооруженный блок рабочих и крестьян, – значит быть доктринером и политическим метафизиком, ибо крестьянство проникается идеей необходимости существования Красной армии постольку, поскольку усваивает себе, что, несмотря на наше глубокое стремление к миру и наши величайшие уступки, враги продолжают угрожать нашему существованию.

Разумеется, обстановка может изменится: большие события в Европе могут создать совсем иные условия для нашей военной пропаганды. Это находится в полном соответствии с нашей программой. Но, ведь, вы же пишете не программу. Методы воспитательной работы нам нужно вырабатывать для сегодняшнего дня, а не на вечные времена. И здесь основным, решающим лозунгом, который отвечает всей обстановке и всей нашей политике, является оборона. В эпоху величайшей демобилизации армии, непрерывного сокращения ее, в эпоху НЭП’а, в эпоху подготовительной, организационной и воспитательной работы в европейском пролетарском движении – после проделанного отступления, – в эпоху единого рабочего фронта, т.-е. во время попыток, совместных практических действий со Вторым и Двух-с-половинным Интернационалом – смешно и нелепо говорить армии: “Может быть; завтра буржуазия нападет на нас, а, может быть, и мы завтра нападем на буржуазию”. Это значит искажать перспективы, затемнять в головах красноармейцев воспитательное значение нашей международной уступчивости и парализовать огромную воспитательную, революционную силу этой уступчивости, которая проявится в том случае, если на нас, тем не менее, нападут.

“Уступка” красноармейцу-крестьянину.

Казалось бы, что все эти соображения нами уяснены – и в нашей партии и в международном масштабе; этим вопросам посвящены были в огромной степени 3-й Международный Конгресс и недавняя конференция. Но как только мы задались целью создать для себя какое-то единое военное мировоззрение, так сейчас же все установленные политические предпосылки нашей внутренней и международной работы летят прахом, и мы начинаем исходить из голых абстракций: “международная классовая борьба – на нас нападают, мы нападаем и проч., нужно быть готовым к наступлению!..” Нельзя безнаказанно проделывать такого эксперимента над сознанием красноармейской массы. Она хочет и в праве знать вместе со всеми трудящимися нашей страны: какую и для чего армию мы готовим? Не для 1930 г., а сегодня? Почему мы задерживаем под знаменем 1899 г. и до каких пор? Ответы наши на эти вопросы будут очень ясны и убедительны; если только мы сами не начнем себя сбивать.

А пункт 5-й эту доктринерскую ошибку усугубляет. Тут прямо сказано: что “армия будет выполнять в дальнейшем свое боевое назначение в условиях революционной войны, либо защищаясь против нападения империализма, либо выступая совместно с трудящимися других стран в совместной борьбе”. Эти две возможности ставятся, как равноправные для сегодняшнего дня: либо то, либо другое. Ну, как вы скажете саратовскому крестьянину: либо поведем тебя в Бельгию свергать буржуазию, либо ты будешь саратовскую губернию оборонять от англо-французского десанта в Одессе или Архангельске? Разве повернется язык так ставить вопрос? Да никогда! Каждый из нас, говоря перед полком или перед собранием рабочих и крестьян, неизбежно приблизится к действительности и скажет: мы соглашаемся на известных условиях на уплату царских долгов, ибо хотим избежать войны; но козни врагов наших очень сильны; мы еще вынуждены держать до поры, до времени в армии 99-й год… Чем фактичнее, чем конкретнее мы представим нашей аудитории трудности нашего международного положения; величину наших уступок; тем яснее будет для нее необходимость сохранения Красной армии, и, вместе с тем, тем больше будет наша речь отвечать правде сегодняшнего дня. Если же мы выдвинем “доктрину”: либо на нас нападут, либо мы нападем, – мы только собьем с толку наших комиссаров, политруков, командиров, ибо дадим им ложную картину действительности, и всей агитации усвоим ложный тон. С такой абстрактной речью мы не заберемся в душу мужика. Это вернейший путь срезать нашу военную пропаганду и политическую агитацию.

Покушение на философию.

Шестой пункт тезисов. Тут переходим от политики к стратегии, т.-е. уж в область чисто военных вопросов. Тезисы формулированы, как вы знаете т. Фрунзе. Должен сказать, чтобы не было никакого недоразумения, что я считаю т. Фрунзе одним из самых даровитых наших военных работников и никогда не взял бы на себя ту практическую стратегическую работу, которую поручил ему. Но сейчас вопрос не о работе т. Фрунзе, как выдающегося полководца, а о его попытке создать военную философию. Покойник Плеханов, который много грешил в политике под конец своей жизни, был, как известно, особенно придирчив в вопросах философии. Он говаривал, что марксист имеет право не заниматься философией, – но уж если ты, такой-сякой, занимаешься ею, да еще вслух, то не путай. Это была его любимая присказка. Если он ловил кого-либо на философских уклонениях, то нападал как волкодав. Иной раз ему говорили: “Что же вы, Георгий Валентинович, жестоко нападаете на человека, – у него, может быть, и времени не было изучить философию?” И он отвечал: “Пусть помолчит, а не разводит отсебятины, потому что из этого вытекают вреднейшие политические последствия”. Петра Струве Плеханов поймал на философской путанице задолго до того, как тот стал от марксизма политически.

Здесь мы имеем перед собой не философию в подлинном смысле слова, а попытку военной философии. Вовсе мы не обязаны ею сейчас заниматься. Общая ориентировка у нас есть. Можно быть эмпириком в военном деле, исправлять и поправлять на основе опыта. И себе я разрешал быть эмпириком в области военно-организационной и нисколько не претендовал бы, если бы т. Фрунзе оставался эмпириком в области стратегической. Но он занялся обобщениями, перешел в область философии стратегии – и, по-моему, напутал. У него самого стратегические корни крепки, но других он может сбить.

Вот что говорит шестой пункт: “До сих пор нашей революции приходилось вести борьбу теми же основными методами военной тактики и стратегии, которые практиковались и в армиях буржуазных стран”. Прошу вас заметить это. Теперь послушаем далее. “Но произведенное революцией изменение характера и живой силы Красной армии, передавшее руководящую роль внутри ее пролетарским элементам, нашло свое отражение в характере применения общих приемов тактики и стратегии”. Это выражение очень тяжеловесно и расплывчато. Но посмотрим еще далее.

В пункте седьмом говорится: “Наша гражданская война носила по преимуществу маневренный характер. Это являлось результатом не только чисто объективных условий (огромность театра военных действий, относительная малочисленность войск и пр.), но и внутренних свойств Красной армии, ее революционного духа, боевого порыва, как проявлений классовой природы руководивших в ней пролетарских элементов и пр.”. Мы только что слышали, что у нас была до сих пор в основе “буржуазная” стратегия; здесь же говорится, что наша гражданская война носила маневренный характер в результате классовой природы пролетариата. Эта несогласованность не случайна. Сказать, что маневренный характер войны определялся не только материальными условиями (огромной территорией и малой плотностью войск), но “внутренними” свойствами Красной армии, как таковой, значит сделать утверждение ложное и начала до конца. Это ничем не подтверждается, ничем не может быть подтверждено и пахнет бахвальством.

Черты нашей маневренности.

Прежде всего надо подойти к анализу нашей маневренности. Она развернулась раньше у наших врагов, а не у нас – это ведь исторический факт: наши враги учили нас маневренности. Это я уже показал в своей статье о военной доктрине. Увлечение маневренностью началось особенно с рейдов, и опять-таки их начали белые, которые делали их сперва лучше нас. Они научили нас маневренности. Это прежде всего, Этого никто не сможет отрицать. Это вытекало из того, что их войска были более квалифицированы, с большим офицерским кадровым составом, чем у нас. У них вначале было больше конницы (казаки!). Поэтому они к маневренности были более приспособлены. У них в то же время было меньше крестьянской массы, и эта масса была у них, по политическим причинам, гораздо менее устойчива, чем у нас. Это делало для них необходимым маневренность. Они должны были выигрывать в скорости (подвижности) то, чего им не хватало в массе. Мы у них учились. Это несомненный факт. Так что, если говорить, что маневренность вытекает из революционной природы пролетариата, то как же вы объясните стратегию белых? Ваше утверждение вопиюще неверно!

Можно одно сказать: крестьянству как в его революционных, так и контр-революционных движениях, маневренность в настоящем смысле недоступна, потому что подлинно крестьянской формой воины, когда крестьянство предоставлено себе самому, является партизанщина (так же, как в религии крестьянство не идет дальше секты, – церкви оно не может создать). Государства оно своими силами не может создать, – это мы видали особенно ярко на примере украинской махновщины. Для того, чтобы поднять крестьянство на уровень государства и армии, нужна какая-то рука над ними. У белых это – дворянство, помещики и буржуазные офицеры, которые кое-чему научились у помещиков-офицеров. Они берут крестьян за горло, ставят над ними централизованный аппарат насилия, насыщенный офицерством и – начинают маневрировать. У нас руководящую роль играют рабочие, которые привлекают крестьянство, организуют его и ведут вперед. Поскольку маневренность (не партизанщина!) предполагает централизованную военную организацию в гражданской войне, маневренность была свойственна обоим лагерям. Не говорите же, что маневренность вытекает из революционных свойств пролетариата. Это – неверно. Она вытекает из размеров страны, из численности войск, из объективных задач, которые стоят перед армией, как армией, но вовсе не из революционной природы пролетариата.

А черты нашей маневренности в прошлом? Основная черта – это, увы, бесформенность… У нас есть много оснований, товарищи, гордиться нашим прошлым, но некритически идеализировать его мы не в праве. Нам надо учиться, итти дальше. А для этого нужно критически оценивать, а не петь акафисты.

Не “доктрина”, а кадры!

У нас критическая проверка маневренности гражданской войны и критическая оценка почти еще не начиналась, а без того мы вперед не пойдем. У нас были отдельные прекрассные замыслы, были блестящие в маневренном смысле операции, которые обеспечили нам многие победы, но, в общем, наша стратегическая линия характеризуется бесформенностью. Мы бурно и решительно наступали, мы дерзко маневрировали, но нередко, в результате маневра, отскакивали на сотни верст назад. Объяснять это революционным характером пролетариата, боевым духом и проч., – значит растекаться мыслью по древу. Революционный характер передовых рабочих и сознательных крестьян находит свое выражение в их самопожертвовании, в их героизме, – при всяких операциях, при всякой стратегии. Неустойчивость же и бесформенность нашей маневренной стратегии объясняется тем, что наш боевой порыв был сплошь да рядом недостаточно организован: нам не хватало настоящих, серьезных кадров. Вот, где ключ к вопросу: у нас был слишком слабый низший командный состав, и недостаточно подготовленный средний. Вот почему замысел, иногда прекрасный, ломался и дробился в процессе исполнения и давал в результате гигантский отскок. Почти на всех фронтах мы проделывали войну дважды, иногда трижды. Почему? Вследствие количественной и качественной недостаточности кадров.

Война есть всегда уравнение со многими неизвестными. Иначе и не может быть. Если бы все элементы войны были заранее известны, то не было бы и самой войны: просто один сдавался бы без боя другому, предвидя заранее результат. Но задача военного искусства состоит и том, чтобы количество неизвестных в уравнении войны свести к наименьшему числу, а этого можно достигнуть лишь, обеспечив наибольшее соответствие между замыслом и исполнением. Что это значит? Это значит иметь такие части и такой их руководящий состав, чтобы цель достигалась путем преодолении препятствий места и времени комбинированными средствами. Другими словами, нужно иметь устойчивый и в то же время гибкий, централизованный и в то же время пружинистый командный аппарат, владеющий всеми необходимыми навыками и передающий их вниз. Нужны хорошие кадры. Этого вопроса не разрешишь песнопениями о революционной маневренности. В этой последней недостатка не было, а еще меньше недостатка мы чувствовали и чувствуем по части идеализации маневренности. Можно сказать, что если наш командный состав болел чем-либо к концу гражданской воины, так это именно избытком маневренности. Своего рода маневренным запоем. О маневрах только и говорили. Рейдами только и бредили. А чего не хватает нам? Устойчивости в самом маневре, которая обеспечивается только хорошим комсоставом маневрирующей армии. Сюда нужно передвинуть вес внимание на время предстоящей учебы. Схематическая идеализация маневренности, будто бы вытекающая из классовой природы пролетариата, не ведет нас вперед, а задерживает и даже тянет назад.

Опасность абстракции “гражданской войны вообще”.

Мысль восьмого пункта, как она здесь выражена, заключает в себе опасность не только и даже не столько для нас, сколько для революционных партий других стран. Нельзя забывать, что у нас теперь учатся; и когда мы занимаемся революционными и в том числе революционно-военными обобщениями, нам надо помнить не только о Москве и Харькове, но и глядеть на Запад, чтобы не посеять там недоразумении. Восьмой пункт тезисов гласит: “Условия будущих революционных войн будут представлять ряд особенностей, приближающих эти войны к типу гражданских. В связи с этим характер этих войн, несомненно, будет маневренным. Поэтому наш комсостав должен воспитываться преимущественно на идеях маневрирования и подвижности, а вся Красная армия должна быть подготовлена и обучена искусству быстро и планомерно производить марш-маневры”.

Под революционными войнами здесь понимаются войны рабочего государства с буржуазным государством, в отличие от чисто Гражданской войны, т.-е. войны пролетариата и буржуазии одного и того же государства. В восьмом пункте высказывается та мысль, что будущие революционные войны будут приближаться по типу к гражданской войне и потому будут иметь маневренный характер. Но о какой гражданской войне здесь говорится? Очевидно, о нашей, которая протекала в конкретных условиях наших необъятных пространств, малой плотности населения и плохих средств сообщения. Но беда в том, что эти тезисы устанавливают какой-то отвлеченный тип гражданской войны, исходя из того, что маневренность, будто бы вытекает из классовой природы пролетариата, а не из соотношения между театром воины и плотностью войск. Но, ведь, помимо нашей гражданской войны, мы знаем еще один пример довольно крупного масштаба во Франции – Парижская Коммуна! Там непосредственная задача состояла в обороне парижского укрепленного плацдарма, из которого только и можно было развернуть дальнейшее наступление. Что такое Коммуна в военном отношении? Это была оборона укрепленного парижского района. Оборона могла и должна была быть активной и упругой, но Париж надо было отстоять во что бы то ни стало. Парижем пожертвовать во имя маневра значило бы подрубить под корень революцию. Коммунары не сумели отстоять Парижа: контр-революция завладела им и истребила десятки тысяч рабочих. Как же я могу, исходя из опыта донских, кубанских и сибирских степей, говорить парижскому рабочему: из твоей классовой природы вытекает маневренность. Ведь, это же не шуточка такого рода обобщение, сделанное наспех!

В высоко развитых промышленных странах с плотным населением, с крупнейшими жизненными центрами, с заранее подготовленными белогвардейскими кадрами, гражданская война может получить – и во многих случаях, несомненно, получит – гораздо менее подвижный, гораздо более связанный, т.-е. приближающийся к позиционному характер. О какой-либо абсолютной позиционности вообще не может быть речи, тем более в гражданской войне. Дело идет о соотношении элементов маневренности и позиционности. И, здесь можно сказать с уверенностью, что даже в нашей архи-маневренной стратегии гражданской войны элемент позиционности присутствовал и в некоторых случаях играл крупную роль. Не может быть никакого сомнения, что в гражданской войне на Западе элемент позиционности будет занимать несравненно больше места, чем у нас. Пусть кто-нибудь попробует это отрицать. В гражданской войне на Западе пролетариат, вследствие своей численности, будет играть большую и более решающую роль, чем у нас. Уже из этого одного ясно, как неверно маневренность связывать с пролетарской классовой природой. Венгрии, в советское время, не хватило территории для того, чтобы, отступая и маневрируя, создать армию; пришлось поэтому сдать врагам революцию (Ворошилов: “Они могут маневрировать иначе”). Разумеется, это великолепное соображение, что можно маневрировать “иначе”, – т.-е. вводя маневры в рамки защиты определенного плацдарма. Но в таком случае господствовать уже будет позиционность над маневренностью. Маневры будут до поры до времени играть подсобную роль при защите определенного района, являющегося пролетарским очагом самой гражданской войны. Когда же мы говорим о маневренной стратегии гражданской войны, то имеем в виду русский образец, когда мы поступались огромными пространствами и городами с тем, чтобы сохранить свои живые силы и подготовить удар по живой силе врага. Во время Коммуны положение во Франции было таково, что потеря Парижа означала гибель революции. В советской Венгрии арена борьбы была шире, но все же очень ограничена. Но и у нас арена маневренности не беспредельна. Мы обманываем себя, нередко забывая, что контр-революция надвинулась с окраин, где нет действительно жизненных очагов революции. Отсюда этот бешенный размах операций и чудовищных отступлений без смертельной опасности и без смертельных последствий для Советской Республики. По мере того, как белые приближались к Петрограду с одной стороны, к Туле с другой, наш плацдарм получал для нас безусловно жизненное значение Мы не можем отдавать ни Петрограда, ни Тулы, ни Москвы; чтобы затем “маневрировать” на Волге или на Северном Кавказе. Конечно, и защита Московского плацдарма (в случае, если бы враги в 1919 г. дальше развивали свой успех) не привела бы нас непременно к траншейной неподвижности. Но необходимость цепляться за территорию и отстаивать каждую квадратную версту встала бы перед нами несравненно повелительней. А это значит, что элементы позиционности чрезвычайно выросли бы за счет элементов маневренных.

Пункт десятый тезисов признает позиционность, – но тут же, в священной тревоге, прибавляет, что для нас крайне опасно было бы “увлечение позиционными методами; как основной формой борьбы”. Откуда сие? Где это наши товарищи открыли опасность увлечения позиционностью? Запой у нас есть, но маневренный, а никак уже не позиционный… Может быть, тут имеют в виду наше военно-инженерное ведомство, которое за этот период настроило слитком много крепостей? (Смех). Иначе я не могу понять этой оговорки.

Пролетарская стратегия… маршала Фоша?

Пункт одиннадцатый: “Тактика Красной армии была и будет пропитана активностью в духе смелых и энергично проводимых наступательных операций. Это вытекает из классовой природы рабоче-крестьянской армии (опять!) и в то же время совпадает с требованиями военного искусства”. “Совпадает!” Как это хорошо устроено! Маневренность, вытекающая из классовой природы пролетариата, как раз совпадает с требованиями военного искусства, созданного другими классами! “Наступление при прочих равных условиях всегда выгоднее обороны”. При прочих равных условиях – это правильно, что и говорить. Но это еще не все. Далее читаем: “Ибо тот, кто нападает первым, действует на психологию противника обнаружением воли более сильной, чем воля последнего (Полев. франц. устав. 1921 г.). Вот видите: стратегия должна быть наступательной, ибо это, во-первых, вытекает из классовой природы пролетариата, и, во-вторых, совпадает с французским полевым уставом 1921 года. (Смех. Ворошилов: “Тут нет ничего смешного”). Нет, есть. Это немного напоминает, уважаемый товарищ Ворошилов, тех вюртембергских демократов 1848 года, которые говорили: мы хотим республики, но с нашим добрым герцогом во главе… Так и здесь. – мы хотим истинно пролетарской стратегии, но такой, которая одобрена маршалом Фошем. Оно как-то надежнее… Республика, да еще с герцогом во главе – это уж самое лучшее! (Смех). Тут, конечно, ничего смешного нет, по т. Ворошилову, – но чем скорее вы это вычеркнете, тем лучше для теоретического достоинство нашей армии.

А затем, это и по существу неправильно. Во-первых, этот тезис – Фоша или кого другого, – я не знаю, кто редактировал новый французский полевой устав, – сейчас подвергается жесточайшему обстрелу именно во французской военной литературе. Наступление, конечно, имеет преимущество перед обороной. Без наступления – нет победы. Но сказать, что тот, кто наступает первым, действует на психологию противника, значит удариться в наступательный формализм. Без наступления – нет победы. Наступление имеет в последнем счете преимущество перед обороной. Но наступать нужно не непременно первым, а тогда, когда это вызывается обстановкой.

Недавно вышла книжка французского автора за инициалами Х.У. – “О принципах военного искусства”. Немецкая военная литература объявляет эту книгу самым замечательным военным произведением во Франции после войны. Автор книги решительным образом выступает против цитированного товарищем Фрунзе тезиса нового французского устава. Он приводит в пример попытки французов наступать “первыми” на Лотарингском театре 1914 г., где немцы на укрепленных позициях спокойно ждали наступающего врага. Моральный перевес был при этом целиком на стороне рассчитанной и подготовленной обороны, которая для нападающего являлась прямо таки западней. В последнем периоде войны немцы взяли на себя инициативу летнего наступления 1918 г. Англо-французская, сдержав наступление и обессилив врага, в свою очередь перешла от упругой обороны к контр-наступлению, которое стало роковым для армии Гогенцоллерна. Без наступления – нет победы. Но побеждает тот, кто наступает тогда, когда нужно наступать, а не тот, кто наступает первым.

Если мыслить конкретно…

Но не пора ли перестать разговаривать о “наступлении вообще”? Многие мысленно вырывают из операций гражданской войны один какой-либо отрезок, где мы удачно и победоносно наступали, и, исходя из этого опыта, рисуют себе, по образцу его, картину наших грядущих наступлений. Надо приучиться мыслить более конкретно. Государства, которые могут вовлечь нас в войну, известны. Возможный военный театр, следовательно, обозрим. Война начинается с мобилизации, с сосредоточения, с развертывания. В наших стратегических предвидениях нужно, поэтому, исходить из подготовительных операций, – прежде всего из мобилизации. Кто же начнет наступать первым? Очевидно, тот из противников, кто соберет для этого достаточные силы. Даст ли нам мобилизация необходимый перевес? К сожалению, нет. При технической помощи империалистических стран, наши возможные противники могут иметь известный перевес в отношении техники, – не только военной, но и транспортной. Это даст им в результате преимущества в отношении мобилизации. Какой отсюда вывод? А тот, что наш стратегический план — не абстрактный, а рассчитанный на конкретную обстановку и конкретные условия, – должен намечать на первый период войны не наступление, а оборону. Цель ее – выигрыш времени для мобилизации. Мы, следовательно, сознательно представляем врагу нападать первым, отнюдь не считая, что это дает ему какой-то “моральный” перевес. Наоборот, имея за себя пространство и численность, мы спокойно и уверенно намечаем тот рубеж, где, обеспеченная нашей упругой обороной, мобилизация подготовит достаточный кулак для нашего перехода в контр-наступление.

Формулировка французского полевого устава явно неправильна. Здесь говорится о необходимости наступать первым, очевидно, с точки зрения необходимости выиграть темп. Бесспорно, темп в кровавой игре войны – великое дело. Шахматисты знают, что значит темп на поле в 64 клеточки. Но только азартный молодой игрок считает, что темп выиграет тот, кто первым начнет шаховать. Наоборот, это нередко верный путь к потере темпа. Если я первый перехожу в наступление, а мое наступление не питается достаточно мобилизацией, и я вынужден отступать, притом, попирая собственную мобилизацию; то, конечно, я потерял темп и, может быть, даже безнадежно. Наоборот, если предварительное отступление входит в мой план, если этот план ясен старшему командному составу, уверенному в завтрашнем дне, и если эта уверенность передается сверху вниз, не разбиваясь у предрассудок, будто наступать нужно непременно первым, тогда у меня все шансы наверстать темп и победить.

Четырнадцатый пункт, говорящий, что насущной задачей является пересмотр наших уставов, положений, инструкций, с точки зрения опыта, гражданской войны, абсолютно верен. Но это было нами сказано три года тому назад и закреплено решением съезда, изданы соответствующие приказы и созданы учреждения для пересмотра устава. К сожалению, дело продвигается несколько медленно. Его надо ускорить. Но в виде новой “военной доктрины” сообщить нам, что нужно пересмотреть уставы, тогда как для пересмотра давно созданы уже соответственные учреждения, значит, поистине, без нужды ломиться в давно открытые двери.

Практические выводы в конце тезисов, в общем, правильны, Но они не вытекают совершенно из предпосылок и, кроме того, недостаточны: и они не дают центральной задачи – обеспечения устойчивости и квалификации армии путем воспитания низшего командного состава. Нам нужны отделенные командиры! Какая бы стратегия ни была нам навязана развитием событий, – маневренная, позиционная или комбинирования, – основным моментом операции останется воинская часть, а ее основной ячейкой – отделение с отделенным командиром во главе. Это кирпич, из которого, если он хорошо обожжен, можно построить всякое здание.

Старина в “новизне”.

Прочитавши тезисы товарища Фрунзе, я перелистал Суворовскую “науку побеждать”. Конечно, это название неправильное – “наука”: но Суворов понимал его простецки, т.-е. в смысле того, что подлежит усвоению. В этом именно смысле, когда давали солдату шпицрутены, то приговаривали: “вот тебе наука”. Генерал-поручик Прево де-Люмиан записал под диктовку Суворова семь законов войны. Вот они:

1. Действовать не иначе, как наступательно.

2. В походе – быстрота, в атаке – стремительность, холодное оружие.

3. Не нужно методизма, а верный взгляд военный.

4. Полная власть главнокомандующему.

5. Неприятеля атаковать и бить в поле, т.-е. не сидя в укрепленных районах, а перемещаясь за врагом.

6. В осадах времени не терять. Всего лучше открытый штурм.

7. Никогда сил не раздроблять для занятия пунктов. Обошел неприятель – тем лучше; он сам идет на поражение.

Что это такое, – да никак, пролетарская доктрина?! Прямо-таки стратегия, “вытекающая из классовой природы пролетариата” и из гражданской войны, – только немного короче и лучше изложенная!.. Суворов, конечно, за наступление. Но он же говорит: не нужно методизма, а верный взгляд военный… Однако, ведь Суворов вел в бой крепостную армию под командой дворянского офицерства. Таким образом, оказывается, что принципы “наступательной доктрины пролетариата” совпадают не только с полевым уставом буржуазно-империалистической Франции, но и с военной “наукой” суворовской дворянско-крепостнической России!

Отсюда вовсе не вытекает, что “законы войны вечны”, – как говорят некоторые педанты. Речь тут идет не о законах в научном смысле, а о практических приемах. Некоторые простейшие обобщения (в роде, напр., совета – “наступай, да постремительней”) относятся ко всем видам борьбы живых существ. Глазомер, быстрота и натиск нужны не только при столкновении одной организованной и вооруженный силы с другой, но и при драке двух мальчишек, и даже при преследовании зайца гончей собакой. Но, если семь суворовских заповедей не являются вечными законами войны, то еще меньше можно их выдавать за самые новейшие принципы пролетаркой стратегии.

Есть ли разница между Красной армией и армией Суворова? Есть. Огромная. Неизмеримая. Там крепостническая армия, темная. Здесь революционная, с растущим сознанием. Цели противоположные. Мы подрываем все то, что Суворов защищал. Но это различие является не военной доктриной, а политическим мировоззрением. У Суворова в этой самой книжке, в афоризмах его, изложено и общественное мировоззрение. Не имей его, Суворов не был бы полководцем. Все его психологическое искусство состояло в том, чтобы извлечь максимум из того инструмента, каким являлся крепостной солдат. В своей общественной доктрине Суворов опирался на два полюса: шпицрутены и “с нами бог”. На этом самом месте у нас коммунистическая программа и советская конституция.

Тут некоторый шажок вперед мы сделали. И не маленький. По этой части вряд ли харьковские тезисы могут нам предложить что-нибудь новое. Да мы и не чувствуем никакой потребности в обновлении нашего общественного мировоззрения. Что же касается вопросов стратегии, то тут, как мы видим, дело свелось к тому, что пообещали нам новую пролетарскую доктрину, а кончили тем, что списали правила Суворова, да и списали-то с ошибками.

Содоклад тов. Фрунзе.

Принципиальные разногласия или спор о словах.

Свой доклад, товарищи, я хочу начать с замечания о том, что мне в значительной мере приходится не столько спорить, сколько стараться рассеять те недоразумения и взаимное непонимание, которые явились результатом некоторой неясности, неточности и недоговоренности в формулировке и тем порождали представление о наличие каких-то глубоких принципиальных разногласий. На самом же деле, многое из того, что внешне принимает форму таких расхождений, по существу, является спором из-за слов, отдельных выражений и формулировок.

Начнем с термина – “единая военная доктрина”. В связи с ним и вокруг него и разгорелась та самая дискуссия, продолжением которой является наше настоящее собрание.

Что понимал под этим термином лично я, когда выступил в печати со статьей, посвященной этому вопросу? Определенный круг идей, охватывающих основные вопросы военного дела, и дающих пути их разрешения с точки зрения пролетарского государства.

Все эти вопросы я разбивал на две части: политическую и техническую. Противопоставлял я этот круг идей, как особое учение, особое мировоззрение. Нашему общему марксистскому методу? Ничего подобного. Для меня дело шло исключительно о необходимости подведения некоего теоретического итога в области военного дела, как одной из составных частой нашего социального опыта, при чем эту работу я никогда не мыслил себе иначе, как на основе и при помощи этого марксистского метода. И когда я прочел статью тов. Троцкого “Военная доктрина или мнимо-военное доктринерство”, я думал, что всякий дальнейший спор в этой формально-логической части решен и решен в пользу так называемых “доктринеров”. В самом деле, на странице 13 в своей брошюре тов. Троцкий, перечислив все элементы, которые, по его мнению, должны войти в состав понятия “Военная доктрина”, и которые целиком, только в несколько иной группировке, совпадают с тем, что говорил я, пишет: “Нужно ли, чтобы у правительства, у руководящей партии, у военного ведомства по всем этим вопросам были определенные воззрения? Ну, разумеется, нужно…” и дальше: “другими словами, военное ведомство должно иметь руководящие начала, на которых оно стоит, воспитывает и реорганизует армию”.

Именно об этом я и говорил. Таким образом, никакого спора и сомнения в необходимости “военной доктрины”, как видите, нет и быть не может. Теперь о самом названии. Многим не нравится слово “доктрина”. Не сказку, чтобы оно было мне особенно по душе, так как с ним невольно связывается представление о чем-то застывшим, догматическом, неподвижном. Но, ведь, суть не в этом. Я согласен принять любое другое слово для выражения комплекса идей, который был установлен выше. На страницах журнала “Военное дело” кто-то в шутку предложил название “Тарарабумбия”, желая показать этим, что дело не в слове. Но мне кажется, чего, по видимому, не отрицает и Лев Давидович, что слово “доктрина” будет наиболее пригодным для данного круга идей.

К истории вопроса.

Товарищ Троцкий в своем докладе указал на ряд статей, которые были посвящены вопросу о доктрине за последнее время. Но этим история вопроса далеко не исчерпывается. Впервые у нас в России заговорили о необходимости некоей общности взглядов в области основных начал при воспитании и обучении войск после неудачной для нас русско-японской воины. В ряде статей, появившихся на страницах тогдашних военных органов – “Русский Инвалид”, “Разведчик” и проч. – отстаивалась та мысль, что одной из видных причин неудач русской армии в Манджурии было отсутствие у командного состава единых общих для всех частей взглядов на характер и методы ведения операций. В одних округах частя воспитывались так, в других – иначе, и в результате при совместных действиях на поле битвы обнаружился разнобой и несогласованность. Но дальше разговоров и разговоров весьма кратковременных дело не пошло. Наверху эту критику нашли опасной, и последовало высочайшее повеление: “разговоры прекратить и заняться изучением уставов”.

После империалистической войны, вновь выявившей те же недочеты подготовки армии, разговоры о “военной доктрине” вспыхнули с новой силой. Начиная с 1918 г., на страницах “Военного Дела”, а также и других наших военных журналов появляется ряд статей на эту тему. При всем разнообразии подходов к вопросу было ясно одно, что потребность в определенном объединении, систематизации военного опыта явно назрела и требовала разрешения. В пользу необходимости этой работы выступил и я. В каком же положении находится дело в настоящее время?

Красная армия и революционные войны.

Повторяю; что в области методологической вопрос решен, и никаких разногласий я не вижу.

Что же касается содержания ответов, даваемых по различным вопросам, охватываемым понятием “военная доктрина”, то здесь некоторые разногласия есть. В политической части доктрины они связаны с одним моментом, а именно, как должно происходить воспитание Красной армии; в духе ли подготовки к возможному наступлению или исключительно на почве оборонительной.

Я должен сказать, что в этом отношении боюсь отрицательных последствий, если мы станем на точку зрения Льва Давыдовича. Здесь надо различать два момента. Один момент актуальности, действенности, и другой планомерной систематической работы по воспитанию. С точки зрения первого момента я считаю вреднейшей, глупейшей и ребячьей затею говорить теперь о наступательных войнах с нашей стороны. Если мы будем трубить об этом в газетах, на широких собраниях и т. д., то это будет глупо и вредно для дела, и марксист на это пойти не может. Но тут есть другой момент – планомерная; систематическая работа. Она ведется коммунистической партией среди рабочего класса и крестьянства, а нашими политическими работниками и командным составом – в своих частях. Должны они или не должны говорить о том, что в известной обстановке, при известных условиях мы можем пойти в наступление за пределы нашей земли? Я отвечаю – должны. Наш комсостав и армия должны это знать. Нельзя в этой части воспитание вести в духе оборончества. Напомню пример из истории нашей партии.

После окончания неудачной революции с 1907 года у нас создалось сильное ликвидаторское движение, которое выразилось в форме борьбы за так называемые “урезанные лозунги”, а именно: борьба за отказ от вооруженного восстания, за повседневные практические задачи и проч. и проч. Как поступили большевики? Сняли ли они свой лозунг? Нет, они не сняли. Они, по-прежнему, остались на платформе вооруженного восстания, но в тогдашней обстановке этот лозунг был не актуальным. Этого я только и хочу. Я хочу не шуметь, не трубить, не кричать, но чтобы каждый красноармеец в этом направлении пропитывался пролетарской идеологией; и особенно, чтобы этим пропиталось ядро армии – командный состав.

Если будем в армии говорить только об обороне, то это будет неверно. Свою мысль могу подтвердить еще одним примером. Наша армия с революционным оборончеством уже знакома. Вы помните, что после февральской революции наши меньшевики и эсеры заняли именно такую позицию, бросив лозунг “не наступать”, но если на нас нападут, то обороняться и обороняться активно. “Мы знаем, какие результаты получились от этой позиции активной обороны. Я боюсь, как бы с нами не получилось подобной же истории. Помимо данного момента по всем остальным вопросам политической части “военной доктрины” никаких разногласий не существует.

По вопросу о методах пропаганды я должен сказать, что целиком присоединяюсь к формулировкам Льва Давыдовича по вопросу о военной пропаганде. Тут я практически не расхожусь, потому что эта формулировка отвечает той именно цели, о которой я говорю.

Не идеализация опыта Красной армии, но и не принижение его.

Теперь перехожу ко второй части наших военных взглядов – части военно-технической. Лев Давыдович в информационном докладе съезду и в разговоре со мной указал на две ошибки в позиции, занятой украинским совещанием командного состава. Одну ошибку он подробно характеризовал в своем нынешнем докладе, а на другой остановился мало, очевидно, за недостатком времени.

Первая ошибка состоит и том, что мы неправильно формулируем наши стратегические и тактические положения. Причем, как это видно из его речи на нашем партийном съезде, в основе этой ошибки лежит идеализация прошлого опыта Красной армии.

Я думаю, что здесь Лев Давидович глубоко не прав. Можно ли говорить, что мы, командиры-коммунисты и политический состав, идеализируем опыт Красной армии? Если посмотреть на наше совещание, на наши съезды, взять хотя бы последний съезд командного состава Украины, то мы увидим, что обвинять нас в чрезмерном преклонении перед прошлым не приходится. Напротив, мы говорили, что у нас в прошлом масса промахов, что мы были плохо подготовлены, что нам нужно учиться, учиться и учиться. Этот лозунг учебы раздается сейчас во всех частях. Так что сознание недостатков нашей подготовки у всех налицо. Мне кажется, что Лев Давыдович в области недостатков чересчур перегибает палку в другую сторону. Но его словам выходит так, как будто мы ничего решительно в области военного дела особенного не сделали, что с точки зрения правильности наших операций у нас дело было из рук вон плохо, что никаких особенных успехов с точки зрения искусства военного мы не имели, не показали; не проявили. Я полагаю, что эти утверждения прежде всего объективно неверны, а психологически по своим последствиям просто вредны. Уж если говорить объективно, то гораздо лучше идеализировать наш прежний опыт, чем его недооценивать! Во время речи Владимира Ильича на съезде, как раз в том месте, где Владимир Ильич говорил о “комчванстве”, мне Лев Давыдович творит: “Вся речь Владимира Ильича бьет вас”. И точно так же во время Ларина, когда он указывал, то профсоюзники и коммунисты спасли наше производство, и поэтому их нужно хвалить, а не ругать, Лев Давыдович опять сказал мне: “Вот ваша позиция”. Я ему ответил; что считаю эту аналогию неправильной. По моему мнению; Владимир Ильич вовсе не говорит против моей позиции. Что он сказал? Что в области хозяйственного строительства мы до сих пор делали ляпсусы, что мы ничего не знаем и даже не знаем собственного незнания, что мы теперь будем проверять нашу работу не проверочными комиссиями, а кто выдержит, победит, тот, значит, и прав. Ну, а разве в области военного дела мы не имели самую жгучую н самую острую проверку, проверку не через ЦКК н проч. комиссии; а на деле, на фактах, проверку кровью и железом. Разве мы не выдержали этой проверки? Разве не доказали; что в области военного дела пролетариат, действительно, крепко стоит на ногах? Я утверждаю без всякой идеализации, что в армии нас за нос никто не водил. Правда, были отдельные мелкие случаи подобного рода, но дело не в них, а в общем характере нашей работы в армии. И здесь, как общее правило, я это говорю смело, нас за нос не водили, ибо коммунистическая партия и рабочий класс держали н держат армию крепко в своих руках. Поэтому аналогия между нашей хозяйственной деятельностью и военной здесь не верна. В военном деле мы сделали достаточно много, о чем лучше всего и больше всего говорил нам сам же товарищ Троцкий, и об атом же неоднократно говорил и тов. Ленин. И если бы в других областях нашей работы и, в частности, в области хозяйственного строительства мы добились таких же успехов, как на фронте военном, то наше дело было бы в шляпе. Идя на хозяйственный фронт, мы как раз ссылались на наши военные успехи. Мы говорили – там мы победили, мы три года дрались с рядом государств и взяли верх, поэтому здесь мы можем справиться. Поэтому я думаю, что эта аналогия неверна. И то, что Лев Давыдович называет идеализацией, является на самом деле совершенно правильной оценкой роли, которую сыграл пролетарский командный состав и коммунистическая партия как руководящий элемент в нашей Красной армии.

Основы стратегии и тактики меняются.

Перехожу теперь к нашим принципам стратегии и тактики. Прежде всего несколько слов о так называемой пролетарской доктрине. Я не являлся и не являюсь сторонником той идеи, что мы создаем особую пролетарскую стратегию и тактику. Когда на страницах покойного “Военного Дела” появилось несколько статей товарищей коммунистов, которые заявляли, что мы произвели в военном деле полный переворот, что нами опрокинуты все старые принципы и создана новая стратегия и тактика, то для меня это было только смешно. Я никогда не стоял и не стою на этой позиции, поэтому все возражения в эту сторону идут мимо цели. Дело не в этом. Правда, вообще говоря, пролетариат, взяв власть в руки и организовав пролетарское государство, по моему мнению, должен наложить неизбежно известный отпечаток на способы ведения войны. Лев Давыдович, по видимому, считает это вряд ли возможным вообще. По крайней мере, так он написал мне в записке, которыми мы обменялись на вчерашнем нашем совещании. На это я могу ответить следующей цитатой из одной статьи Фридриха Энгельса под заглавием “О перспективах воины Франции против священного союза” Энгельс говорит: “Современная военная тактика, таким образом, предполагает эмансипацию буржуазии и крестьянства и составляет военное выражение эмансипации. Эмансипация пролетариата также будет иметь свое военное выражение и создаст новый метод ведения войны. Это ясно. Можно даже определить, какой характер материальных основ будет лежать в основе новой системы ведения воины. Но столь же далеко, как голые завоевания политического господства современным пестрым, частью составляющим хвост других классов, пролетариатом отстоит от действительной эмансипации пролетариата, состоящей в уничтожении всяких классовых различий, так же далеки будут отстоять начальные попытки нового ведения войны ожидающейся Революции от военной тактики эмансипировавшегося пролетариата” (ст. 13). И дальше на странице 14 мы читаем: “величайшей важности открытия Наполеона в науке военного дела не могут быть устранены путем чуда. Новая военная наука должна быть в такой же степени необходимым продуктом новых общественных отношений, как созданная Революцией и Наполеоном представляла результат данных революцией новых условии. Но, как и в пролетарской революции по отношению к индустрии речь идет не о том, чтобы уничтожить паровые машины, а о том, чтобы увеличить их количество, так то же самое в системе ведения войны задача заключается не в уменьшении подвижности и массового характера армии, а в их усилении.

Я с Энгельсом вполне согласен, поэтому я и думаю, что так как наш пролетариат в сугубой степени носит в себе те недочеты, о которых упоминает Энгельс, т.-е. что он слаб. дезорганизован, что он действует в крестьянской стране и пр., то, разумеется, никакого переворота в смысле создания самостоятельной пролетарской тактики и стратегии быть не может, ибо для этого нет основы – улучшения производства, развития производительных сил. Поэтому считаю в принципе эту вещь в будущем не только возможной, но и неизбежным. Для настоящего момента, при настоящих условиях об этом нам говорить не приходится. И поэтому, в основном мы вели воины теми же методами и способами; которыми действовали и буржуазные армии. Но все-таки мне кажется, что факт создания новой пролетарской государственности, хотя бы и в уродливых формах; не мог не отразиться на всем нашем военном деле, и, в частности, ведении воины. Взять хотя бы организацию нашей Красной армии и ее политотделов, их роль, как особого рода оружия, порой более мощного, чем винтовки и пушки. Наконец, внутреннюю структуру армии, новые идеи о дисциплине, отношение командного состава и рядовых и проч. и проч. – во всем этом ярко отразился тот факт, что во главе Красной армии стояли пролетарские элементы. Что касается стратегии и тактики, то в основе они те же, мы ничего принципиального, нового дать не могли. Мы брали старое, и брали не по ученому, а просто из практики, и учились у наших специалистов под их руководством. Но в отношении характера применения методов было кое-что и новое, не в том смысле новое, что оно не бывало никогда и нигде, но новое сравнительно с тем, что было в старой Российской армии предшествующей эпохи.

Маневр – особенность будущих революционных войн.

Лев Давыдович говорит, что маневренность, подвижность, так ярко проявившаяся в нашей гражданской войне, не могут быть связываемы с тем, что во главе Красной армии оказались пролетарские элементы. По-моему, это не совсем так. Возьмем старую царскую армию. Кто стоял во главе ее? Российское дворянство. Что такое было наше дворянство? Распавшийся экономически класс; дезорганизованный, выбитый из классовой позиции, он не мог ничего сделать. Возьмем теперь германское юнкерство. Это был класс крепкий экономически, державший бразды правления в своих руках. А теперь что такое мы, наша большевистская партия – партия рабочего класса? Мы, – партия класса, идущего на, завоевание мира; мы – такие же юнкера, только наизнанку, во всем, что касается твердости, решительности, последовательности. В нашей политической борьбе – кто может быть нашим достойным противником? Только не слюнтяй Керенский и подобные ему, а махровые черносотенцы. Они способны были бить и крошить точно так же, как на это были способны мы. Что такое война? Продолжение политики. И они ведут линию решительную, смелую – также и мы. Поэтому мы можем сказать, что вхождение в Красную армию пролетарских элементов, красных командиров отразилось на характере ведения наших операций, и если вспомнить некоторые наши операции с их нередкими случаями расхождения красного командного состава и специалистов, то мы увидим, что красный комсостав внес в армию смелость, инициативность и решительность. Поэтому я полагаю, что эти черты маневренности, решительности, наступательности были связаны не только с объективными условиями военных действий, чего никто не отрицает, но с тем, что во главе Красной армии оказались элементы, пропитанные активной идеологией рабочего класса. Еще настолько слов о маневренности. В резолюциях украинского совещания командного состава делается попытка подвести итоги воины, обобщить опыт гражданской воины и сопоставить его с опытом империалистической войны. И в результате этого сопоставления мы видим, что в одном случае превалируют моменты маневренности, подвижности, а в другом позиционности, неподвижности. И на основной практический вопрос о характере возможных будущих операции наше совещание дает определенный ответ: конечно, будут преобладать элементы маневренности и подвижности. Откуда это вытекает? Из самого характера, наших возможных будущих войн. Они будут приближаться по типу к нашей гражданской войне. Чем обусловливалась позиционность империалистической войны. Тем, что весь тыл представлял единое целое, и две страны, как стена, идут друг прошв друга. При известном равенстве сил, при большом количестве армий создается известное равновесие на более или менее продолжительное время. Может ли быть так и в настоящее время? Поскольку наш общественный прогноз считается правильным, постольку мы должны признать, что такой устойчивости линии фронта быть не может, так как у каждой страны будут союзники по ту сторону фронта, а этот факт убивает неподвижность. В доказательство возможности позиционных форм, как преобладающих, Лев Давыдович привел Рурский Бассейн и Парижскую Коммуну. Я должен сказать, что эти примеры доказывают как раз обратное. Если революция в Германии решит применить метод отстаивания и Рурском Бассейне, то она неизбежно погибнет; без хлеба она вынуждена будет быстро капитулировать. Парижская Коммуна, – это совершенно нехарактерный пример для большой гражданской войны. Здесь – захват одного города, правда крупного, а все остальное в руках противника. Но о чем же говорит и он!? Хлеб надо было подвозить; так что с самого начала были условия, обрекающие Парижскую революцию на гибель, если только коммунары не найдут в себе решимости сразу двинуться за город. Я не знаю, как. упустил из виду Лев Давидович критику Карла Маркса, который говорил, что величайшей ошибкой Парижских коммунаров было именно то, что они не решились наступать. Я считаю, что это безусловно правильно. Кто считает, что в момент гражданской войны надо окопаться, тот глубоко ошибается. Конечно, доктринером здесь быть нельзя. Может быть такая обстановка, что восставшей стране придет другая страна на помощь, и при таких условиях оборона может стать выгодной. Но абсолютизмом, доктринерством мы вряд ли грешим, и такую оборону всегда допускаем. Поэтому я полагаю, что основным характером для будущих революционных войн будут маневренность и подвижность, что отнюдь не исключает необходимости подготовки к позиционным методам. Из этого положения приходится делать, и практические выводы. Возьмем роль крепостей. Понятно, при наших ресурсах и средствах говорить о развитии крепостной системы не приходится, но, тем не менее, мы и теперь, несмотря па ограниченные средства, кое-что выделяем для нужд крепостной обороны.

Я приготовил доклад Льву Давыдовичу, в котором предлагаю. кроме самых необходимых, никаких оборонительных работ не производить, а средства лучше затратить на ремонт казарм. Если бы такой взгляд был общий, мы бы тогда прямо, без Льва Давыдовича, решали, а теперь мы должны идти к нему, чтобы решать подобные вопросы.

Все – для наступления.

Теперь о наступлении. Лев Давыдович сказал, что мы в конце концов пришли к подражанию французскому уставу, и что, чем скорее мы это место выкинем из своих резолюций и своих мыслей, тем лучше не только для нас, но и для Красной армии. А я скажу Льву Давыдовичу, что чем скорее он выкинет из своей брошюры на странице 25 все эти рассуждения “Journal de Debat”, прославляющее оборону, тем будет лучше. И теперь здесь, когда я читаю такую вещь (я не знаю чей это курсив: автора или издателя), то надо сказать, что мы боимся, что Красная армия будет воспитана на неправильных основах. Тут говорится так: “одним фактом наступления еще не обеспечивается успех. Оно бывает успешно, когда для него собраны всевозможные средства, превосходящие средства противника, ибо в конце концов побеждает всегда тот, кто оказывается более сильным в момент борьбы…”. Это такие вещи, о которых смешно говорить, а тем паче подчеркивать курсивом. Для кого же не ясно, что всегда побеждает сильнейший. Но, ведь, сила-то складывается из целого ряда моментов, и одним из них раз является момент наступления, момент взятия на себя инициативы. Возьму пример наступления на германско-французском фронте, который приводил Лев Давыдович. С первым я плохо знаком. Что же касается германских наступлений мартовского, майского и июльского, то я хорошо с ними знаком. Я очень жалею, что с собой у меня нет замечательной книги под заглавием “Три года в главном штабе французской армии”. Надо прочесть там страницу, посвященную самочувствию французских штабов перед наступлением. Они знали, что немцами наступление готовится, но где и когда будет удар, не знали, и в результате и в марте и в мае немцы их поразили неожиданностью места своего удара. Немцы ударили там, где, французы не ожидали. И в результате колоссальные прорывы и успехи. Что касается неудачи июльского наступления, то оно мало показательно, так как решающую роль здесь сыграл факт значительного численного и материального перевеса на стороне французов и их союзников.

Поэтому я считаю, что эта ссылка ни в малейшей степени не доказывает того, что принцип оборонительности как таковой, может быть поставлен на одну доску с принципом наступательным. То, что я предлагаю, и то, что приняло наше совещание, сводится к следующему: мы отнюдь не отрицаем отступательных операций, но мы рассматриваем отступление, как часть наступления. Допущение идеи отступления, как таковой, отступления абсолютного, оторванного от идеи перехода в наступление, по нашему мнению, быть не должно. Отступление – понятие, целиком входящее н понятие наступления. Я отступлю на 100–200 верст с тем, чтобы на известном рубеже, в известный момент, мною намеченный, перейти в наступление. Это надо сказать прямо и твердо, тем более, что в этом отношении не только французский, но и наш полевой устав говорит приблизительно то же самое. Поэтому для меня особенно удивительно, почему Лев Давыдович считает нужным спорить по этому вопросу, зафиксированному даже нашим старым уставом.

Нельзя бросать неосуществимые лозунги в массу.

Теперь перехожу к обвинению во второй ошибке, заключающейся в том, что мы отвлекаем внимание и командного состава и всей Красной армии от конкретных, эмпирических задач, что вместо того, чтобы бороться с неграмотностью, с несмазанными сапогами, с вошью и проч., мы занимаемся общими вопросами. Мы все признаем это. Надо смазывать сапоги, надо бороться с вошью; солдат с вошью это – полусолдат. Все эти великолепно. И тем не менее я считаю ошибочным бросать такой лозунг в качестве главного лозунга, потому что это вопросы общегосударственного, порядка, вопросы, которые не могут быть разрешены средствами Красной армии и в ее пределах. В самом деле, как бороться с вошью когда нет мыла. Как бороться с несмазанными сапогами, когда нет ваксы. Тут красный командир ничего не может сделать, потому что это вещи неразрешимые. Правда, здесь только в следующем – если у нас есть мыло и есть бани, но командир не принимает никаких мер, и солдаты все же со вшами и грязные, то это вина его. Но требовать невозможного, и это требование выдвигать главным лозунгом, – просто звучит насмешкой. Когда мы ставим вопрос о твердом бюджете, твердой численности армии и проч. и ставим это перед всем государством, то делаем правильно. Только при решении этих вопросов со стороны государства, борьба с неграмотностью и с несмазанностью сапог может быть реально осуществлена, а раз этого нет, то эта борьба является беспредметной. Это – первое замечание. Второе замечание – это то, что нельзя остановить внимание только на низах армии. Лозунг создания хорошего отделенного командира великолепный лозунг и ближе всего и правильнее всего отвечает общему нашему укладу. Конечно, если низы будут крепки, хороши, то даже при отсутствии хороших командиров наверху они свое дело сделают. Это правильно. И я с этим согласен. Но кто воспитает нам отделенного командира? В том-то и дело, что их некому сейчас воспитать; потому чти наши старшие командиры, начиная с более низших должностей и кончая даже командующим фронтом, сами требуют над собой порядочной работы. Как же подойти к этому делу? Нужно ли нам бросать эту сторону дела? Нет, нельзя. Отсюда наш крик, чтобы обратить самое серьезное внимание на подготовку высшего и среднего комсостава и этим создать условия для образования хороших взводных и отделенных командиров.

Мы намечаем вехи для центральной уставной комиссии.

Вот та линия мысли, по которой мы идем. В процессе этой работы осмысливания нашего предшествующего опыта, и происходит создание нашей настоящей военной доктрины Красной армии… И я считаю большой своей заслугой, что вокруг этих вопросов развернулся такой оживленный спор. В процессе его мы получим обоснованные и правильные формулировки тех положений, которые должны лечь в основу нашего обучения и подготовки нашего бойца, Лев Давыдович как-то сказал мне: “Вы говорите об уставах, об их переработке и т. д. Но вы ничего не предложили, чего же вы хотите?” Я должен сказать, что лично и не считал себя способным предложить новые готовые решения, новые формулы; я отстаивал лишь необходимость приступить к их разработке нашими общими усилиями; в частности, такая работа при моем штабе все время шла: целиком переработали кавалерийский устав, перерабатываем устав строевой пехотной службы и проч. Затем составили проект наставления для авиационных начальников. Таким образом, из этого неполного перечня видно, что мы что-то делаем. Но в чем же недостаток нашей работы? Лов Давыдович говорил, что решения о переработке устава приняты давно, и все-таки ни-чего не делается. Кто же в этом виноват? Центральная уставная комиссия была в центре. Но она была мифом, и она не работала.

Троцкий. А во главе ее стоял Гусев, сторонник единой военной доктрины.

Фрунзе. Бывают неудачные сторонники, а нужно ставить того, кого следует. На местах работа кое-как шла, а в центре ничего не делалось. Поэтому переработки уставов и приспособления их к новым потребностям до сих пор нет. Я кончаю. Конечно, мы знаем, что мы не можем создать ни новой пролетарской стратегии, ни пролетарской тактики. Этой задачи мы сейчас и не ставим, но мы хотим, чтобы на основе коллективного сотрудничества непрерывно шла разработка опыта и Красной армии и армий империалистических. В нем мы найдем много ценного и нового. Мы теперь намечаем основные вехи будущей большой работы, осуществление которой должен дать коллективный опыт. который мы получаем из работ наших совещаний в центре и на местах, нашей печати и прочее. Задачей же центральной уставной комиссии – собирать этот опыт и провести его через наши уставы, наставления, руководства и программы. Вот чего мы хотим и что, мы надеемся, будет сделано.

Речь тов. Муралова.

“Никакой единой военной доктрины не может быть”.

Товарищи! Пока мы находились на войне, у нас очень редко появлялись такие мысли, которые появляются сейчас, и которые вызывают такие диспуты. Мы не имели возможности собираться и затрачивать такую массу времени для выяснения теоретических вопросов. Теоретические споры ведутся для того, чтобы разрешить целый ряд практических вопросов. Когда началась кампания об этой знаменитой военной доктрине, я тоже прикоснулся к этому греху и заинтересовался, в чем тут собака зарыта, и прочел несколько немецких книг. Рекомендую всем, если кто не читал, Ганса Куля, который описывает германский генеральный штаб. Чем больше читаешь иностранную литературу по этому вопросу, тем больше приходишь к убеждению, что и те, на которых часто наши товарищи ссылались, как на сторонников единой военной доктрины, на самом деле не имели этой военной доктрины. Если вы прочтете взгляд на военные вопросы, на тактику и стратегию, Шлиффена, известного начальника большого генерального германского штаба, то вы найдете у него один взгляд. Если прочтете Бернгарди, увидите другой взгляд, а, между тем, тактика последней войны германцев с французами проходила под флагом доктрины Шлиффена и, как известно, потерпела, неудачу. Бернгарди – сторонник глубокой тактики, а Людендорф и целая компания немецких генералов и полководцев – сторонники охватов. Когда между немецким разбойником Людендорфом, с одной стороны, и с другой стороны, французским разбойником Фошем начинается спор, то и тут нет достаточной ясности. Людендорф пишет в своих мемуарах о том, что ко дню заключения перемирия с Антантой германская армия была численно достаточной для того, чтобы выдержать еще долгие бои, а Фош опровергает это, и вот, когда начитаешься и прикоснешься к такой литературе, подведешь свой марксистский взгляд, – приходишь к выводу, что никакой единой военной доктрины не может быть. Ясно почему. Единая доктрина для нас, марксистов, есть марксистская доктрина, а военная – это только известная маленькая часть той большой программы, которую выполняет пролетариат в своей практической деятельности. После того, когда кончилась наша гражданская война, и мы перешли на мирное положение, среди массы работников военных появилось законное желание подвести некоторые итоги, проанализировать нашу работу и наши действия и на основании этих данных хотя бы немножко указать будущее. Это вполне законно и это необходимо. Когда я задумался над вопросом о том, дала ли гражданская воина, что-нибудь новое в тактике к стратегии, я пришел к тому заключению, что в смысле тактики гражданская война что-нибудь нового не дала. Единственно новый элемент, который народился в нашей гражданской войне, это наша политическая агитационная работа.

“Мелочи” не должны затемнять целей борьбы.

Когда я обращаюсь к яблоку раздора между тов. Фрунзе и Троцким, я не согласен с тов. Троцким в той части, где тов. Троцкий говорит, что самое главное и основное – воспитание отделенного командира, чистка сапог и т. д. Мы это знаем. Весь свой доклад тов. Троцкий построил на этом. Это является для нас основой повседневной нашей жизни. Мы знаем, что экономика является фундаментом, а все остальное – надстройка. Если плохо солдат обут, плохо одет, если он голоден, если лошади подыхают с голоду и т. д. и т. д. то, конечно, эта армия не боеспособна. Бывают известные элементы энтузиазма, которые мы переживали в течение 4-х лет, который покрывал все наши материальные недостатки. Скажем, по Московскому военному округу к сегодняшнему дню задолженность нашей армии выражается в 900.000.000.000, а нам дают 42.000.000.000. Тут склоняешься в пользу тов. Троцкого. Но если мы погрязнем в этом “мещанстве” (в хорошем смысле слова) и утеряем перспективу, заслоним перед кр-цем цели нашей борьбы, останется только скелет, а Красной армии не будет. Это все равно, что от нашей Краснея армии отнять всю нашу политическую и агитационную работу. Нужно, чтобы расширялся кругозор и была перспектива. Если вы скажете, что главное дело почистить сапоги, пришить пуговицы, этим вы дух его особенно не возвысите. Мы, марксисты, признающие за правило, что экономика есть основание, остальное – надстройка, мы не отказываемся от так называемого морального элемента, мы знаем на практике, что состояние моральное есть один из величайших факторов. Мы от этого не отказывались. Мы к этому подходим практически на основании нашего личного опыта. Ни в коем случае мы не должны забывать расширять кругозор красноармейцев и нашего командного состава. Обеспечить всеми материальными средствами в том количестве, в каком можно, н расширить его кругозор, как в смысле воспитания, так и в строевом.

Все внимание подготовке комсостава.

Мы не можем категорически сказать, что сейчас будем воспитывать в наступательном или оборонительном духе. Это должно соответствовать положению, которое существует в Республике. Наше положение оборонительное сейчас и было оборонительным раньше, ибо все съезды советов обращались к правительствам, и пролетариату; ко всему миру, что мы находимся в состоянии обороняющихся. Будем ли мы обороняться или наступать, мы не знаем, но мы должны составить уставы в наступательном духе. И здесь нет ничего нового. Все уставы составлялись в наступательном духе. Прочтите введение к полевому уставу – там написано, что “лучший бой – наступательный”, “каждый красноармеец должен желать боя”. Это голая истина; но было бы не совсем правильно так оставлять эту голую истину: бывает и уклонение от боя выгоднее, чем принятие боя; – это ясно. То, что вытекает из этого нашего устава, т.-е. идея его, должна быть разработана в дальнейшем. Дальше вопрос идет относительно того, какая будет война – маневренная или позиционная. Тут я не согласен с тов. Фрунзе. Мы не можем быть, пророками, мы не можем это категорически сказать. Это будет величайшая метафизика, если мы скажем, что предстоит исключительно маневренная война. Никто, положа руку на сердце, этого сказать не может. Если война начнется сейчас, то истощенные государства иначе не смогут воевать, как маневрировать, но как только накопятся материальные блага и получится возможность обеспечить армию, будет позиционная война. Это ясно. И вот поэтому мы должны воспитывать не только наших отделенных командиров, но и наших старших командиров, иначе не будет авторитетности и дисциплины. Если мы воспитаем младших отделенных командиров, а старшие будут непонимающими, мы не сможем подготовить Красную армию. В этой части я с тов. Троцким не согласен и говорю, что дело воспитания всего командного состава есть наша ударнейшая задача.

Речь тов. Кузьмина.

Революционная оборона.

В военном деле нужны определенная ясность и четкость, и споры, которые велись сейчас и длятся долго, по существу, ищут выхода и разрешения вопроса о революционной обороне. Принципиальной разницы нет, но расхождение получается большое, когда тов. Фрунзе из практического вопроса “как и чему обучать войска в военном отношении” строит доктрину, и тов. Троцкий совершенно прав, когда решительно нападает, стремясь предотвратить получающуюся большую политическую ошибку, опасную для успешности военного обучения. Каждый понимает, что нам приходится вести в широком политическом смысле революционную оборону. Но тов. Фрунзе говорит, что он боится, как бы революционное “оборончество” не повело к тому, что не будет духа для наступления и говорит, что нужно ввести наступательную тактику в уставы и обучать наступательной тактике. Это есть там. Когда он говорит о доктрине, то ошибается. Он указывал, что русское дворянство было разлагающимся классом. А, между тем, в академии Генерального штаба царской армии признавалась правильной только наступательная тактика. Один офицер из академии мне говорил, что ему дали задачу на экзамене, где он должен был решать: как вести бой если столько-то частей противника? – он ответил: – я наступаю. Выдвигается новая часть, – он говорит: – я наступаю. Выдвигается новая часть, – он говорит: – я должен отступать. Его погнали, и он должен был снова начать академию. В лекциях профессора Богословского говорилось одно вполне ясно: что у нас была принята эта проклятая неправильная линия вечного наступления, и каждый офицер и солдат боялся отступления как маневра. В этом отношении мы попадем в неразрешимое положение. Нужно дать, что-то, при котором было бы ясно, что мы сохраняем определенную инициативность, как сказал тов. Фрунзе. Пролетарские войны были инициативнее. Буржуазия есть класс, который умирает, и она должна быть в оборонительном положении. У пролетариата должна быть инициативность, но как она будет выражаться. Тов. Троцкий не дает указаний, что нужно здесь делать в военном смысле, давая совершенно правильную общеполитическую программу. То, что он говорит, не есть военное обучение, ибо военный командир, который будет обучать, должен знать, для чего он будет обучать. Наступательность так, как говорятся у тов. Фрунзе, приведет к недоразумению. Из-за крестьянства ее надо опасаться больше обороны. Политика России в широком смысле и в общем смысле, и вся политика НЭП’а и международного пролетариата есть временная оборона, но все-таки оборона. И мы должны рассматривать себя, как крепость с широким обводом, с воображаемыми крепостными стенами, где гарнизон должен обучаться тому, чтобы не сидеть за этими стенами и не ждать, когда придут из Западной Европы помощники. Мы должны обучать войско так, чтобы оно всегда могло выйти из этих воображаемых стен крепости и в открытом поле решить бой с противником, заставить его снять осаду. Тогда боязнь тов. Троцкого, что крестьянин будет пугаться, отпадает, потому что мы будем вести дело так, чтобы он приучался выйти за стены крепости, в открытом бою разбить противника и заставить его снять осаду. Вот основа, которая дает возможность примирить две точки зрения и сохранить инициативность. Самое главное – это инициатива, ибо не всегда наступающий держит инициативу. При таком положении вещей, рассматривая Россию, как крепость, а Красную армию, как гарнизон, который обучается тому, чтобы выйти в поле и разбить противника, мы сможем широко применить маневренную тактику и правильно решить вопрос, и нас не будет пугать ни наступательное слово, которое, будет путаться в голове крестьянина, ни оборончество, потому что будет сохранена инициатива.

При этом условии легко разрешается спор, который вертится вокруг этого. Не будет жупела; который пугает крестьянина и мировой пролетариат, которому мы говорим: ты революционно обороняешься. Если же мы будем обучать войска только к наступательной тактике, то тогда будет внутреннее противоречие.

Речь тов. Тухачевского.

Новое в войне.

Я думаю, товарищи, что в войнах армии пролетарского государства будет все-таки немало отличного от того, что мы видели в прошлом. Если кое в чем и будут общие места, может быть, даже и значительные, то, во всяком случае, марксистский метод исследования показывает, что в вопросах комплектования, в вопросах организации тыла (в широком смысле) будет очень существенная разница. А эта разница уже меняет в значительной степени и характер стратегии, которой мы будем придерживаться.

Сумеем ли мы сейчас всю эту систему изложить. Конечно нет, но то, что у нас есть в этой области искание, по-моему, не плохая, а хорошая сторона. Единственно, что может быть здесь иногда плохого, это тот подход, когда мы задаемся единой военной доктриной и хотим написать программу этой доктрины, а потом действовать. Это – плохой подход, и если тов. Троцкий одернул нас за фалды за этот подход, по-моему, он хорошо сделал: чтобы не писали, что, мол, нужно сделать, чтобы изложили прямо эту теорию, а не давали бы будущие очертания этой теории.

Организация материальной стороны операции.

Единство, конечно, нам понадобится. Я думаю, что этого единства безусловно мы должны достигать, да и достигали и кое-где достигли в части материальной организации стратегических операций. Никогда, ни в вопросах организации связи, то-есть в вопросах технического управления армии; ни в вопросах организации тыла, я не давал свободы своим подчиненным. Я всегда считал, что в этом отношении должно быть полное стремление к объединению всей этой системы. Правда, все эти вопросы у нас недостаточно проработаны и выявлены, а потому мне кажется над этим вопросом следовало бы нам подумать и поломать голову.

И эта формальная сторона, или, лучше сказать, материальная сторона, операций в стратегии, в значительной степени предрешает и самую оперативную идею операции. Самая трудная часть, – это именно организовать какую-нибудь операцию. Что касается того, как определить противника, как установить соотношение сил, как наметить тот или иной план операции, – это в значительной степени зависит от качеств самого командующего. Если у него есть определенная сметка, изобретательность, решимость и, наконец, твердая воля, то он всегда сумеет принять нужный ему план, и чем план проще, тем операция будет лучше. Так, что эта сторона, по-моему, не главная и не за ней нужно искать объединение, а объединение единства действия армии должно быть найдено в области формальной, материальной подготовки и руководства этой операцией во время ее развития. Вот эту сторону я считаю для нас необходимым разрешить, проследить, выявить и закрепить как- нибудь потверже, так как на этот счет у нас на одном фронте действуют так, а на другом иначе. Что касается идейной стороны, мне кажется, это настолько простая история, что здесь можно немного выдумать: обход и прорыв и бесконечные комбинации, сообразно с обстановкой, будет ли обход, будет ли прорыв. Здесь указывать что-нибудь определенное – будут ли дневные или ночные действия – нельзя, и в этом отношении мы никакой идейной доктрины не установили. А что касается самой операции и подготовки войск для будущей войны, вот здесь должна быть проведена самая деловая и большая работа.

От белых ли маневренность?

Теперь относительно того: была ли у нас маневренность в прошлой гражданской войне, и какая это была маневренность. Тов. Троцкий склонен обесценивать эту маневренность. Правда, она была несколько примитивной, то-есть, 1000 верст вперед и 1000 верст назад, но была маневренность и такая хорошая, которая войдет, вероятно, в историю. И не у белых мы учились этой маневренности. В 18 и 19 годах, когда белые не проявляли образцовости нигде, кроме южного фронта, у нас все-таки умело действовали; значит, учились мы в своей собственной среде.

Внимание подготовке высшего комсостава.

Теперь относительно подготовки нашего командного состава. Я думаю, что та задача, которую тов. Троцкий нам определил и ограничил одним отделенным командиром, хотя и является одной из важных задач, но далеко не исчерпывает всего. Я думаю, что подготовить хорошего начальника связи. начальника военных сообщений, которых у нас фактически нет и из-за которых мы проигрывали 50 % кампании, – не менее важно, чем подготовить отделенного командира. Если мы выйдем с отделенными командирами, но без начвосо и начальника связи, мы опять будем делать прошлые ошибки. А подготовка начвосо требует гораздо более широкого теоретического исследования вопросов стратегии, чем подготовка отделенного командира, и тут, если мы остановимся на чистке сапог и метении полов, то думаю, что всех задач мы не выполним, так как наши задачи шире, чем тактика мелких единиц, – есть еще и стратегия. Поэтому подход к нашему высшему командному составу я считаю одной из наших главнейших задач. Что касается выражения этой самой потребности, то она должна быть определена положением, уставом. И это стремление к какому-то единству, к каким-то нужным руководящим указаниям, назрело в армии, и, если о нем говорят, то не от того, что занимаются “комчванством” некоторые в армии, а потому что эта потребность действительно назрела. Конечно, у нас существовала уставная комиссия и я, грешный, в ней участвовал, но мы ничего не сделали.

Что говорили много пустякового об этой военной доктрине, я согласен. Что в тезисах тов. Фрунзе есть ошибочные места, как, например, то, что раньше-де, в гражданской войне мы действовали по-буржуазному, а теперь будем действовать по-новому, то это промах. Если тов. Троцкий нас немного одернул, это положительные результаты всей полемики, но что многое надо доказать, – это ясно.

Речь тов. Буденного.

Позиционность от недостаточного использования конницы.

Тов., я хотел коснуться только одного вопроса о позиционной войне и маневренной. Ведь, собственно говоря, если взять историю Наполеона и др. выдающихся военачальников, то, я думаю, что Наполеон схватился бы за голову, закричал “караул” и сказал бы, что ничего подобного он не делал. Так мы все перевернули и расшифровали, каждый по-своему. Возьмите 14-й год, мировую войну. Я не могу согласиться с объяснением, как возникла эта позиционная война, я не могу быть убежден в том, что позиционная война обязательна, и нельзя ее избежать. Это неверно. Коли мы возьмем момент воины – 14-й год, то разве, как ее объявили, так и получались две стороны: от моря до моря и закопались в землю и так землю взрыли, что, наверное, и через 400 лет она не заровняется. По-моему, возникла она, примерно, только в начале 16-го года. Спрашивается, отдавали ли себе отчет командование русское и германское в том, чтобы избежать этой позиционной войны? Нет, – ни та, ни другая сторона об этом не думали. Но можно ли было ее избежать? Можно было избежать. Ко дню объявления войны конницы – одних драгунских полков было 56, улан 16 и 11 казачьих полков. Все это кавалерия. Спрашивается, что же дала кавалерия? Применялась ли она для того, чтобы не сводить все к позиционной войне – и позиции двух сторон, которые столкнулись, не закопались в землю и изучали технику. И отсюда делаю вывод, что средства для того, как бы избежать этой войны, были. Нужно было только пустить в ход конницу. А как употребляли конницу? Ее употребляли на прорыв? Стоит, положим корпус – 2, 3 дивизии. Они строят позицию. Наспех ставят одну дивизию. Она стоит, не видя противника, и пехота стоит, не видя противника. Делали они маневры? Нет. Они двинулись было в первый момент; потом отрешились от всякого движения вперед, и хотя в уставе было “все вперед”, они стояли на месте. Значит, мы могли избежать этого, и для этого нужна была конница. Теперь стоит вопрос о том, нужна ли конница или не нужна? Говорят, что техника превосходит ее, что сейчас есть аэропланы. Но нужно изменить применение конницы, приспособляя ее к новейшей технике так, как приспособлялись военачальники раньше. Теперь некоторые говорят и пишут, что позиционная война – это есть война, а наша гражданская – не война. Напротив, мы дали много научных истин. Вывод отсюда я делаю следующий, что в мировой воине не было военачальников ни со стороны России, ни со стороны Западной Европы. Нигде не было их до конца этой войны в буквальном смысле слова, а была трусость и нерешительность. Значит, хотели закопаться в землю и сидеть там, изучать технику, но не действовать, не применять маневренные действии. Потому для нас вопрос этот ясен. Если мы будем мыслить о позиционной войне, то мы тоже залезем в землю, а не будем действовать маневренными действиями. Ясно, что мы можем избежать всякой позиционной войны. Конечно, я не говорю в том смысле, что мы не должны занимать позиции, а просто маневрировать, на тысячи верст переходить туда и сюда, наоборот, мы должны занимать позицию там, где начинаются операции, и только тогда, когда намечается исход операции, но действовать мы должны маневрами, чтобы разрешить операцию в кратчайшее время.

Речь тов. Михаленка (8 Стр. див.).

Нужна ли военная доктрина?

Товарищи, с некоторых пор мы устремились за поисками единой военной доктрины так же, как в древнее время ездили на Кавказ в поисках золотого руна. На этом вопросе везде и всюду довольно много копий поломали. Нам вообще свойственна одна черта – браться за многие дела и не одного не доводить до конца, мечтать о поднебесных материях и не обращать внимания на наши первоосновы.

Вместо того, чтобы проводить в жизнь то, что постановлено многочисленными съездами и конференциями, мы от этого отвлекаемся и занимаемся поисками единой военной доктрины. Посмотрим, чем и как обоснована надобность в этой единой военной доктрине. Товарищ Фрунзе ссылался на пример старой армии. Он говорил, что Русско-Японская война показала негодность генералитета, так как не было единого направления, единого “мировоззрения”: одни придерживались наступательной активной тактики, другие – пассивной и в результате получилась полнейшая какофония. Приписывая это отсутствию военной доктрины, тов. Фрунзе предлагает нам найти единую военную доктрину, которая в области военной мысли объединила бы все умы. Я спрашиваю вас: ну, а если бы в старой русской армии был соблюден сверху донизу принцип единого руководства, что, при таком условии возникла бы надобность в военной доктрине?

Идеализация Красной армии и оптимизм.

Теперь перейду к главной родоначальнице доктрины – это именно к непомерной идеализации Красной армии. Здесь тов. Фрунзе совершенно отчетливо подчеркнул несколько раз эту идеализацию. Один раз он сказал, что “лучше идеализировать опыт, чем его недооценивать”; второй раз горделиво заявил, что “нас до сих пор за нос никто не водил”. Товарищи, нужно сказать, что такое самоупоение ничего, кроме вреда, принести не может. Тут уже ясно сквозит известное самодовольство. Мы, дескать, достигли предельных высот, а потому извлечем отсюда урок на вечные времена, выразим это в военной доктрине и успокоимся на лаврах. Здесь, в военной области, повторяется в миниатюре то же, что было со странами востока, замкнувшимися в собственном самодовольстве.

Так подходить к вопросу нельзя. Что тов. Фрунзе чересчур идеализирует Красную армию, это видно еще из цитированного вчера т. Склянским донесения т. Фрунзе в РВСР. Это – казенный оптимизм, против которого следует бороться самым решительным образом.

Дальше, говорят о маневренности, якобы свойственной нам в большей степени, нежели противнику, возводят эту маневренность в перл нашего пролетарского создания… Я полагаю, что маневренность наша обусловливалась в сильной степени тем положением, что наша армия на 80 процентов была насыщена крестьянским, мелкобуржуазным по природе своей, элементом, которому свойственны большие колебания: наступать – так уж с плеча, откатываться – тоже со всего размаху. И в стремительном наступлении на Варшаву, и в быстром отходе из-под ее стен сказалась колоссальная сила инерции этой массы, горевшей лишь одною мыслью, во что бы то ни стало закончить войну, какой бы “маневр” для этого ни пришлось пустить в дело. Эта маневренность подчас стоила нам весьма дорого.

Предсказать характер будущей войны мудрено.

Дальше, спорят о том, какие же войны предстоят в будущем – маневренные или позиционные. На этот счет одно лишь можно сказать: до сих пор была собственно не война, а только импровизация; настоящая война впереди. В какие формы она выльется, предвидеть. мудрено. Я читал об успехах. авиации заграницей в последнее время. Америка занимается тем, что с учебной целью расстреливает с аэропланов взятые в Германии дредноуты и сверхдредноуты. Аэропланы мечут 120 пудовые бомбы, носят по 30 пулеметов, Могут держаться в воздухе непрерывно 33 часа, развивают скорость до 320 верст в час. Колоссальнейшие успехи сделаны и в области применения электричества, химии, бактериологии и т. п. И если нам предстоит схватка с мировой буржуазией, то на первых порах о чистой маневренности придется позабыть, особенно, если откроются операции в такого рода странах, как Франция или Бельгия: территория невелика – куда же тут маневрировать, – к стенке что ли? Само собою разумеется, что войска могут быть, связаны по рукам и по ногам.

Не растекаться мыслью по древу.

Теперь относительно лозунгов, которые надо и положить в основу воспитания Красной армии. Как воспитывать Красную армию – в духе активистском или же в духе оборонительном? Прежде всего необходимо учесть наше настоящее положение: что у нас в стране. Развал промышленности, распад, экономика сужена до крайности. При таких условиях, как говорится, “не до жиру, быть бы живу”. Здесь уже не приходится бросать активистские лозунги. Это – музыка будущего, а сейчас необходимо воспитывать Красную армию в духе революционного оборончества. Говорят, что в армии наблюдаются наступательные порывы. Чем это объясняется? Тем, что армия голодает, она оборвана, терпит во всем недостатки. Вот в чем, товарищи, между прочим, кроются наступательные пружины в массовой психике. Поэтому парить в воздухе незачем. Надо думать и работать в области ближайших задач, а они известны. Уничтожение вшей, ликвидация политической и гражданской неграмотности, внимание к хозяйственным делам, улучшение казарменного быта, воспитание отделенных командиров. Вот – главное сейчас, на чем должна базироваться Красная армия, а остальное – все приложится. Здесь толкуют об инициативе. Откуда быть ей? Сначала нужно накормить, одеть, просветить, а потом само собою появится и инициатива. Наш пролетарский лозунг сам по себе является инициативным, активистским: пролетарии всех стран призываются не “разъединяться”, а “объединяться” Вот лозунг, который поднимет массы в нужную минуту на последнюю схватку.

И если верно, что Николай II сказал офицерам, занимавшимся после неудачной Русско-Японской войны поисками панацеи от всех зол – единой военной доктрины: “да перестаньте разговаривать, возьмитесь лучше за уставы”, – если это верно, то Николай единственный раз в жизни сказал умно, и мы это должны подтвердить.

Речь тов. Минина.

Красная армия – “военный слепок с пролетарской революции”.

Тов. Михаленок так и не доказал, лучше ли будет, если в военной области у нас будут идти, кто в лес, а кто по дрова. Затем, его фраза “не до жиру, быть бы живу”, ничего не говорит против единства взглядов. Наоборот, она обязывает нас стараться усилить себя при той нищете, которая у нас была и есть, и при которой мы все-таки побеждали, – усилить, себя выработкой взглядов, единых взглядов. О чем, собственно, идет сейчас речь? Мы говорим: “к развитию монистического взгляда на”… военное дело. Что такое военное дело – наука или искусство? Туг имеется и практика, и искусство, и наука. И я даже полагаю, что имеется основа для этой науки. Я определенно даже бы сказал, что эта основа имеется, например, в “Анти-Дюренге” Ф. Энгельса, раздел 2-й, глава 3-я, “О значении насилия в истории”. Перепрочтите эти страницы, – они замечательны. Они намечают тот путь, по которому нам следует развивать единство взглядов. Для примера возьму одно очень характерное место: “Только такая революция, как французская, которая экономически эмансипировала буржуа и особенно крестьянина, могла изобрести массовую армию, и в то же время найти для нее свободные формы движения, – военную силу, сумевшую разбить сражавшуюся в рядах союзных войск старую неуклюжую армию, представлявшую собой военный слепок с абсолютизма”.

Итак, у нас был “военный слепок с абсолютизма”, у нас был “военный слепок” с великой Французской революции, а. в том место статьи Энгельса 52 года, которую цитировал тов. Фрунзе, говорится, что в процессе пролетарской революции должен быть выработай слепок с пролетарской революции. Мне кажется, по существу об этом и идет речь. Нужно это сказать, нужно это практически обосновать, нужно сделать все выводы, которые Энгельс, в сущности, наметил. Энгельс разбирает американскую войну за независимость, великую Французскую революцию. А Марко несколькими штрихами касается Парижской Коммуны. Это замечательный пример, и оттуда мы можем почерпнуть кое-что для понимания того, что произошло и происходит, и что мы должны развивать в военном деле в пролетарском государстве.

Теперь относительно политического воспитания. Мне кажется, если говорить так, как говорится обыкновенно относительно так называемых мелочей, то здесь уклон к культурничеству, что ли.

В проекте тезисов тов. Троцкого о военной пропаганде сказано, как подходить и с чем подходить к красноармейцу. Это все великолепно, чудесно написано, очень жизненно и замечательным языком.

Красную армию – готовить к наступлению!

Но вот в содержании, мне кажется, у нас много колебаний, с одной стороны, как будто к простому культурничеству, с другой стороны, к наступлению сейчас, в настоящий момент. А между тем здесь нужно последовательно проводить то, что мы проводили в отношении к пролетариату в целом. Возьмите доклад Зиновьева на XI съезде, общие наши доклады, что из них вытекает – уступка, оборона в данный момент, выплачивание контрибуции и т. д., а вообще, – вообще мы все-таки будем наступать и только в этом духе мы должны и будем воспитывать армию. Воспитывать армию дело не легкое. Мы знаем, как армия Керенского, воспитанная на оборончестве, остановилась перед границей. Был случай с Первой конной армией, когда она перед границей остановилась, потому что мы ей все время говорили: оборона, оборона, мы свои границы обороняем и т. д. и, наоборот, были, конечно, прыжки сверх всякой меры. Если мы это скажем определенно, этим мы ничего особенного, нового не скажем, но мы и не будем делать уклонений неправильных, и мы дадим определенную линию, которой у нас пока нет. Если вы присмотритесь к тому, как ведется политическое воспитание в разных дивизиях и корпусах, вы увидите самые разнообразные оттенки: одни – в духе пассивной обороны, другие – в духе активной обороны, третьи в – ярко наступательном направлении, четвертые – без всякого направления. Вот почему так и необходима единая, общая основная мысль воспитания. А основная мысль – это воспитание в духе пролетарской революции. Эта линия намечается из самой практической работы, и нужно сказать, что практика же сказалась в замечательном докладе тов. Троцкого на IX съезде Советов. Я бы сказал, что этот доклад был в определенно наступательном духе – относительно Гельсингфорса, Петрограда и всего проч. Но мы должны не на одном съезде, не по поводу тех или иных “уколов” и “стрел” противника так говорить, а воспитывать постоянно и регулярно громадную толщу крестьянства в армии в духе наступления, в духе начавшейся пролетарской революции, разумеется, поскольку мы все признаем, что пролетарская революция началась, и что она развернется до конца. При этом, конечно, никто, кажется, не предлагает отбросить заботу о сапогах, о стеклах в казармах и т. д. То и другое не противоречит друг другу, а, наоборот, совпадает и усиливает одно другое:

Опыт Парижской Коммуны – за наступление!

Позволю себе несколько сказать относительно маневренности, а также коснуться Парижской Коммуны. Маневренность, конечно, вытекает из самого классового характера революционной, гражданской войны. А Парижская Коммуна – лишнее тому доказательство. Правда, военная история Парижской Коммуны еще не изучена. Нам некогда было этим заниматься. Но и то, что известно нам о военной стороне Коммуны, и брошенные в разных местах Марксом замечания о Коммуне подтверждают то, что говорит Энгельс, анализируя военный вопрос. Так, известно, что национальная гвардия Парижа боролась иначе в первый период – против пруссаков и иначе во второй период – против Версаля, когда из 300 тысяч национальной гвардии ушло в Версаль до 100 тысяч гвардейцев буржуазного происхождения и когда оставшаяся национальная гвардия фактически превратилась в красную гвардию. В первый период война велась в национальном духе против внешнего врага, во второй период в интернациональном духе – против классового врага, когда Коммуна, по выражению Маркса, завоевывала сердца рабочего класса всего мира. В этот последний период и характер чисто военных действий изменился во всех отношениях. Кстати напомню опять, что именно по поводу Парижской Коммуны Маркс говорил, что ее ошибка была в пассивности, в том, что она не наступала сама на Версаль. Говорил Маркс и о том, что самая лучшая оборона – это наступление.

Такие дискуссии, как наша теперь, очень полезны: мы отбросим, быть может, лишнюю терминологию, быть может, кое у кого доктринерство, сгладим острые углы, устраним недоразумения и придем к полному единству взглядов,

Цели воспитания Красной армии.

Часто нам говорят, что сейчас, именно сейчас, необходимо заботиться о сапогах, о стеклах в казармах и т. п., но-де наступать сейчас нельзя, но ведь не об этом идет речь. А речь идет о том, чтобы в течение, бить может, длительного наступившего периода воспитывать и пролетариат и Красную армию в духе пролетарской революции, не отклоняясь от общей цели и не забывая наших задач. Тут ничего нового нет. Но это нужно регулярно и последовательно проводить в практике воспитания.

Используйте накопленный опыт Красной армии.

Наконец, еще пару слов о революции в военном деле. Если каждый режим создает свой особый “военный слепок”, как говорит Энгельс, то, очевидно, такой слепок должен быть и у нас, он должен проявиться в процессе пролетарской революции. На самом деле, так оно и есть. Например, та особая роль, которую играла у нас кавалерия по сравнению с империалистической царской войной, особые формы организации кавалерии – создание целых конных армии, особые действия нашей кавалерии, как создание революционных классов, или в другой области – политотделы, их роль и значение в воспитании и руководстве армии классом – диктатором, пролетариатом, – это и есть характерные черты “Военного слепка” нашей революции. Да и много другого характерного для нашей революции найдется в военной области. Нужно только это все новое выявить, объединить и двинуть дальше, чтобы нам не оказаться безоружными в будущих столкновениях. В заключение скажу, что наши враги уже давно заметили то новое, что внесла у нас революция в военную область и не только заметили, а тщательно изучают эти особенности и подражают нашим достижениям. А мы пока все еще спорим о том, – создали ли мы что-то особенное в военной области или нет, и нужно нам изучать эти особенности, или это не стоит труда.

Речь тов. Каширина.

Не военное искусство, а наука.

Всякая армия, в том числе и Красная, существует для войны. Война ведется по определенным законам военной науки, и я немного не согласен в данном случае с тов. Троцким, который говорил, что война есть только военное искусство. Искусством военное дело является только в руках гениальных полководцев, могущих проявить свое творчество и вкладывать какие-либо новые принципы в военное дело. Военная наука, как часть социологии, существует уже с давних времен и основывается на определенных незыблемых принципах, вытекающих из опыта всех войн. Теперь я хотел коснуться влияния революции на военное дело.

Революция и военное дело.

Все революции, несомненно, отражались на военном деле и вносили в него самые существенные и глубокие изменения, примером чего может служить великая французская революция, породившая собою эпоху Наполеона Бонапарта. Всякая революция является фактором, который делает крупную передвижку как материальных, так и особенно моральных сил данного общества, и несомненно, что эти передвижки должны отражаться и на войне, так как она является проявлением тех же самых сил в той или иной форме.

Октябрьская революция, сопровождавшаяся длительной гражданской войной, должна была также оставить свой отпечаток на военном деле, а потому попытки выявления в нашем пролетарском государстве военной доктрины сделаны не без некоторых оснований.

Все буржуазные государства имели в прошлом свою военную доктрину, и в империалистическую войну Германия, Франция и Англия имели свои совершенно различные военные доктрины. В военно-научном смысле слова понятие о военной доктрине должно включать в себя политическую ситуацию данного государства, экономические его ресурсы, организацию армии и ее вождение на театре военных действий. С этой точки зрения военная доктрина является символом веры для данной армии. Когда теперь делается попытка образовать единую военную доктрину у нас, в пролетарском государстве, то здесь, мне думается, не учитывается один фактор – это скоротечность и переходность нашей эпохи. Мы живем в крайне быстротечное время, когда обстановка изменяется быстро и требует от нас быстрой ориентировки. Борьба нашего пролетарского государства во время всей гражданской войны происходила под руководством коммунистической партии, которая определяла все наши политические задачи и для выполнения их строила и направляла Красную армию. Приспособить наш военный аппарат к политическим задачам было слишком трудно, и эта трудность осталась и к настоянному времени, так как положение нашего государства продолжает оставаться чрезвычайно сложным. Опасная сторона наших военных мыслителей, старающихся определить военную доктрину Красной армии, и их ошибка заключается в том, что они стараются вторгнуться в область политики и предрешить наши будущие политические задачи. Между тем, только партия должна определять и будет определять характер политики нашей страны и характер вытекающей из нее стратегии Красной армии.

Маневренность – для быстрейшего окончания войны.

В данном случае вопрос должен быть поставлен, по-моему, проще и примерно следующим образом: какого характера операции выгодны для Красной армии – наступательные или оборонительные; нужно ли ей маневрирование, и как ее нужно готовить. Мне думается, что здесь мы должны учитывать желание наше, как можно скорее окончить войну, и это желание всех, и оно вполне естественно. А для того, чтобы кончить войну скорее нужно искать решительных сражений в кратчайший срок войны. Это положение не исключает обороны, но полное достижение данной цели возможно только при наступлении и маневренности, к которым и нужно готовить Красную армию, которая; будучи подготовленной к наступательным действиям, всегда сумеет обороняться. Может быть, про идеи наступления теперь не нужно говорить перед массами, как предлагает тов. Троцкий, опасаясь, что это повлияет на них в плохую сторону и не даст возможности нам удержать их в своих руках, но, ведь, кроме идеологии, при помощи которой мы сейчас держим блок рабочих и крестьян в армии, есть также и революционный закон, которому рабочие и крестьяне подчиняются не за страх, а за совесть, выполняя свои гражданский долг перед Республикой Советов своей службой в рядах Красной армий.

Речь тов. Петровского.

Две ошибки при поисках военной доктрины.

Мне представляется, что в основе тех ошибок и противоречий, которые были вскрыты в тезисах тов. Фрунзе…

Фрунзе. И т. Петровского, добавлю я.

Петровский. Так как я боролся против них (смех)… в основе этих ошибок и противоречий лежат две утопические задачи. Первое, это желание вопреки стихии и всем головокружительным изменениям, среди которых мы живем, найти всеобъемлющую формулу. В результате получается, что тов. Фрунзе, который прекрасно знает, что лето 22-го года не совсем подходит для революционных войн на каких-то далеких театрах военных действий, составляя единую всеобъемлющую формулу, включает эти войны в нее. Если бы он согласился, что составление нашей программы есть дело съезда партии, то съезд командного состава был бы призван только осуществить эту программу, но он своей политической программы не ставил бы. Тов. Фрунзе понимает, что марксисту не подходит развивать точку зрения о вечной природе войны, но поскольку ему нужно создать единое философское мировоззрение, то ему нужно иметь фундамент этого мировоззрения и вот получается какая-то “природа гражданской войны”, которая одинакова и в Берлине, и в России, в лесах и степях, в фабричных центрах и во все времена. Мне кажется, эту утопическую задачу создания военной доктрины нужно откинуть.

Вторая утопическая задала – это пригнать к военному делу марксистское облачение. Тов. Кук назвал это попыткой “соединить Маркса с Марсом”. Отсюда вытекают рассуждения, что раньше, мол, была старая буржуазная стратегия, а теперь новая – марксистская. Обратитесь к пункту о старых и новых методах, и увидите, что не только логика, но и грамматика восстала против тов. Фрунзе. При всем моем желании, чтобы этот шестой пункт, хоть с внешней стороны, был бы правилен, это все же оказалось невозможным. Мне кажется, связь между Марксом и Марсом есть, и заключается она в том, что мы ведем борьбу за идеалы, которые выведены из марксистского анализа. Попытаться же притянуть непременно цитаты из Маркса излишне. Правда, эта цитата, что “наступление – это лучшая форма обороны”, в тезисы не попала. И хорошо. Эта мысль ровно ничего не доказывает, хотя бы по той простой причине, что исторически и теоретически можно легко доказать, что вовсе не всегда наступление есть лучшая форма обороны. Если взять русскую историю и даже историю нашей гражданской войны, то мы увидим, что если нас ударят, то этим нас заставляют скорее и лучше сконцентрировать силы и организовать тот кулак, который необходим для отпора. (Троцкий с места: “Значит надо быть битым”). Больше того, даже “отечественная” война тоже была выиграна таким образом. Конечно, если бы из этого сделать тот вывод, который иронически подсказывает тов. Троцкий, то это было бы такой же ошибкой, которую сделал тов. Фрунзе, возводя наступление в принцип. А вывод другой: не гнаться за вечными формулами, потому что они ровно ничего не дают, а поставить себе задачи, которые вытекают из понимания крайне изменчивой эпохи.

Нужно создать такую армию, которая могла бы драться и днем и ночью одинаково, которая была бы в достаточной степени подготовлена, устойчива, чтобы быть способной и к маневренной войне и к позиционной. Если бы мы поставили себе эту задачу, то я глубоко убежден, что и съезд комсостава на Украине пошел бы по другому пути. Должен отметить, что в тезисах командного съезда на Украине имеется несколько пунктов о практических задачах, которые первоначально в докладе отсутствовали. Психологически это понятно. Понятно потому, что когда люди задаются возвышенной задачей выработать новую философию, военно-марксистскую философию, то тогда такие маленькие задачи, которые стоят на очереди дня, утрачивают всякое значение.

Речь тов. Ворошилова.

Не отмахивайтесь от жизненных вопросов завтрашнего дня.

Я не принадлежу к защитникам слов “военная доктрина”, никогда обэтом нигде не заявлял и в данном случае считаю, что на этом нашем совещании нет защитников этих страшных слов, но тем не менее придется солидаризироваться с теми товарищами, которые находят, что нам необходимо договориться о том, как мы понимаем не только то, что у нас было в военном деле, но как нам отнестись к тому, что есть сейчас, и что будет завтра. Когда здесь товарищи говорили о том, что мы пророчить не можем (и говорят вполне справедливо), когда и какие формы примет наша будущая война, то этим, товарищи, еще не разрешается целый ряд весьма серьезно поставленных перед нами самой жизнью вопросов. Мы не можем сказать, когда начнется война, и какие формы она примет, но у нас имеется весьма обильный материал для того, чтобы в общих чертах определить возможности, для того, чтобы хотя бы приблизительно готовиться к тому, что нас ожидает. Но здесь тов. Михаленок пугал той колоссальной техникой, которая развивается сейчас у наших врагов, и я вполне согласен, что если встать на точку зрения тов. Михаленка, мы не можем не только мечтать о победе, но и вообще наша песенка спета. Конечно, мы не можем своими жалкими ресурсами состязаться с врагами, и мы должны закопаться, как говорит тов. М., и не для того, чтобы обороняться, а чтобы не затруднять наших врагов нас туда закапывать. Но мы, конечно, так не думаем, а, думаем не только обороняться, но и побеждать. Но можно ли при таких условиях говорить, что война примет характер позиционной? Конечно нет, так как мы будем биты немедленно. Война будет маневренная. И какого черта она будет маневренной, когда это тоже требует ресурсов? На что же мы рассчитываем? А вот на то, о чем товарищи не упоминали, – на наших союзников, на пролетариат.

Наши союзники в тылу у врага.

Вы знаете, чем была вызвана позиционная война. Она мыслима только при абсолютно организованном тыле. Будет ли у наших врагов крепкий безопасный тыл? Не будет. Он наполовину будет служить нам. В этом тылу будут восстания, будут гражданские воины. Поэтому никакой войны, позиционной длительной войны, которая нас ожидает, быть не может. По этой причине мы можем быть вполне спокойны и уверены за наши успехи. Но, конечно, из этого не следует, что вся ситуация, говорящая за нас, дает нам возможность быть расхлябанными, говорить об отвлеченных местах и не заниматься тем, о чем так справедливо напомнил тов. Троцкий. Конечно, мы должны заниматься всеми этими мелочами, которые являются одним из главнейших основании для победы и существования армии, но тем не менее мы должны воспитать нашу армию в том духе, чтобы каждый красноармеец знал, что его ожидает в боях, во-первых, и во-вторых, чтобы знал, для чего существует Кр. армия.

Красноармеец должен знать конечные цели нашей борьбы.

Ведь нельзя же полагать, что крестьянина, хотя бы некультурного, необразованного, такие вопросы не тревожили. Мы из опыта знаем, как крестьянин, одетый в шинель, задает такие вопросы, на которые рабочий пролетарий и даже наши марксисты-интеллигенты не могут дать ответа.

Например, когда мы заканчивали Деникинский фронт, то говорили нашим красноармейцам, что мы на этом заканчиваем, и потом все получат минимум два месяца отдыха, после чего, может быть, придется отпустить на более или менее продолжительное время, и когда мы прибыли в Москву, то услышали от тов. Троцкого, что теперь положение такое, что нужно заниматься переводом армии на труд и пр. и пр. Таким образом, мы были еще более подкреплены, а в Ростове мы имели весьма неприятную историю. Когда мы подошли к Польше, мы, действительно, оборонялись. Нельзя оборонять Россию, сидя у себя. Но когда наша конница подошла к Польской границе, то она, не знавшая ранее трусости, однако, заявила, что дальше не пойдет, и нам пришлось напрягать все наши силы, чтоб это настроение, абсолютно вредное грозившее нам весьма чреватыми последствиями, переломить и пойти дальше. Вот как отражается на настроении и на операциях такая проповедь, и то, что говорил т. Михаленок, есть вещь недопустимая, и не скажу резкого слова “преступная”, но весьма вредная. Мы должны не в таком духе воспитывать. Много говорили об этом Троцкий и Ленин. Вы знаете, что Красная армия побеждала. Сейчас ми не, наступаем и не думаем наступать, но нам необходимо Красную армию ориентировать в том, что мы должны будем делать. Мы должны ее воспитывать на том, на чем воспитывается весь пролетариат международный. Я целиком присоединяюсь к тому, что сейчас политически вредно и недопустимо начать говорить, что мы за наступление, но в подготовке нашего состава мы должны красной нитью пронести ту идею, что конечная цель наша – это завоевание всего мира, уничтожение классов.

Заключительное слово тов. Фрунзе.

Не поиски окаменелой догмы, а несколько необходимых обобщений.

Товарищи, к сожалению, развернувшиеся прения почти не дали материала, направленного против моих положений, поэтому и вынужден остановиться только на нескольких замечаниях, сделанных мне. Товарищ Петровский упрекнул меня в том, что у меня есть стремление обязательно выдумывать общую формулу, тогда, как это противоречит духу марксизма. Конечно, если понимать под формулой то, что понимает товарищ Петровский, то это, действительно будет неправильно. Но я не ставлю так вопрос. Я отнюдь не думаю о создании какой-то окаменелой догмы. Я имею в виду лишь необходимость некоторых обобщений, некоторых общих итогов. Нужно ли нам такое обобщение в нашей практике? Конечно, нужно. Оно нужно и в области хозяйственной и в области военной; мы не можем обходиться без известных обобщении, известных формул, охватывающих определенный круг вопросов и помогающих нам ориентироваться в разнообразии явлений. Только в этом вопросе и в этом смысле такие обобщения нам нужны и в военном деле.

Петровский говорит, что никаких отвлеченных формул, справедливых на все времена и для всяких гражданских войн быть не может. Совершенно справедливо. Но следует ли отсюда, что в них нет ничего общего, ничего типического. И опыт нашей гражданской войны дал нам в этом отношении целый ряд фактов, которые нужно изучать для того, чтобы свести их в систему. Я обращало ваше особое внимание на необходимость для нас изучения опыта гражданской войны. Если бы даже эта война не дала нам решительно никаких плюсов с точки зрения улучшения военного искусства, как такового, никакого прогресса военных знаний и т. д., то, все равно, мы обязаны была бы изучать се самым детальным образом. Почему же? Да потому, что по такому типу войны гражданские еще будут развертываться, и, может быть, в них будет иметь место не прогресс, а регресс с точки зрения успеха военного дела. И мы обязаны поделиться нашим опытом с пролетариями других стран, так как это поможет им правильно ставить задачи войны. Теперь по поводу отношения тов. Петровского к тем тезисам, которые обсуждались на Украинском совещании комсостава. Он принимал участие в дебатах и с некоторым и формулировками был не согласен. Тем не менее против них он не голосовал. И, внеся некоторые поправки, присоединился целиком. Два слова по существу сделанных им поправок. Одна из них очень любопытна. У нас имеется пункт, что основной задачей войны является достижение победы путем уничтожения организованной живой силы врага. Товарищ Петровский предложил поправку: “уничтожения или нейтрализации”. Против такого рода формулировок я восстаю самым решительным образом. Внося поправку, тов. Петровский, между прочим, ссылался на товарищаТроцкого, говоря, что он, несомненно, одобрит ее. Мне кажется, что такого рода формулировка есть проявление чистейшей воды меньшевизма. Это то самое ликвидаторство, которого я опасаюсь при требованиях оборонительной постановки политических и военных вопросов.

Еще об использовании методов буржуазной стратегии.

Теперь я хочу рассеять недоразумения, внесенные товарищем Мураловым; он, по видимому, меня не понял. Я начал свой доклад с указания на то, что вопрос о военной доктрине с формально-логической стороны считаю решенным совершенно. Все то, что перечислялось в прочитанных мною местах брошюры Троцкого, является для меня составным элементом этого понятия. Для меня важно то, что ответ на эти вопросы должен быть дан командованием; и поскольку это признано, – больше спорить нам не о чем. Мы можем спорить только по поводу конкретного содержания заключающихся в этих элементах понятии. Что же касается содержания, то по вопросу о политической обороне или наступлении ничего нового не было сказано. Дальше я бы хотел ответить тов. Троцкому иТухачевскому, указывающим на неправильность формулировки в пункте 6-ом постановления Украинского совещания. Этот пункт толкуют так, что, мол, прежде мы действовали методами буржуазными, а теперь будем создавать новые методы, методы пролетарской стратегии. Здесь виновата несколько неясная формулировка. Основная мысль была такова: до сих пор в основном мы дрались методами буржуазной стратегии, но уже на этой прошлой борьбе отразился пролетарский характер нашего государства. Я пояснил, как я понимаю эту связь. Это иной характер применения методов. Я говорил, что мы приближаемся к той тактике, которую проводил Суворов и германское юнкерство. В Красной армии у нас не хватало иногда, может быть, технических знаний, планомерности, выдержанности, но была решительность, смелость и широта оперативного замысла, и в этом направлении мы, безусловно, формально приблизились к методам, которые применялись в германской армии. Это наше свойство я ставлю в связь с классовой природой ставших во главе Красной армии пролетарских элементов.

Теперь относительно условий будущих войн. На этом пункте нужно основательно остановиться. Мне кажется совершенно несомненным, что по своему основному характеру тип будущих войн будет приближаться к типу нашей гражданской войны. А раз так, то в общем и целом методы позиционной войны не будут иметь широкого применения. Сейчас пролетарская революция развивается, поэтому единого сплоченного тыла быть не может; а раз единого сплоченного тыла не будет, невозможна и устойчивость линии фронта. Вот почему я считаю позиционные методы ведения войны не характерными для ближайшего будущего. Что же касается далекого будущего, то это покажет само будущее, и об этом сейчас говорить не будем.

Основные вопросы доктрины решены, теперь дело за уставами, закрепляющими наш коллективный опыт.

Я должен еще раз отметить, что основные вопросы нашей доктрины я считаю разрешенными. Наше внимание должно быть направленно на внедрение их в сознание всей толщи нашей Красной армии и ее комсостава. Считаю, что эти общие взгляды должны быть проведены через наши уставные руководства; считаю, что эту работу надо вести наряду с подготовкой наших отделенных командиров. Далее я считаю обвинение в идеализации опыта нашей Красной армии неправильным. Никакой идеализации нет, а есть лишь желание подвести итоги этому прошлому, несомненно ценному и важному. Повторяю, что гораздо вреднее становиться на другую точку зрения – точку зрения умаления заслуг коммунистических элементов внутри армии, умаления заслуг того командного состава, который безусловно вынес и вынес с честью тяжесть борьбы на своих плечах. Я считаю, что необходимо поставить вопрос об оживлении деятельности наших уставных комиссий, как в центре, так и на местах. Только таким путем мы можем благополучно завершить нашу работу.

Заключительное слово тов. Троцкого.

Доктрина, воззрение, монистический взгляд.

Прежде всего надо занять позиции, которые очищает противник в своем “маневренном” отступлении. Это первое дело…

Тов. Фрунзе признает, что в его формулировках есть неточности, неясности, недоговоренности. Если бы дело касалось наброска статьи, то, само собой разумеется, такие недочеты были бы совершенно естественной вещью. Но когда говорят: “у нас нет доктрины, а у меня она есть, – как ставит (или ставил?) вопрос тов. Фрунзе, – тогда дело совершенно другого порядка. Ведь на Х-м Съезде партия тт. Фрунзе и Гусев очень сурово облиняли меня в том; что я не интересуюсь вопросом о военной доктрине, а, между тем, в ней-то, по их словам, и заключается вся суть. Они тогда слегка постукивали по моему черепу томом Энгельса (без достаточных: оснований, – но об этом в другой раз). Что же делать: Энгельс выступал, как теоретик военного дела, а мы деремся пока эмпирически.

Покажите же вы вашу “доктрину”, товарищи критики. Но поосторожнее, драться можно ухватом, если нет другого оружия, – но теорию писать ухватом нельзя; тут нужны другие инструменты. Но ведь никто нас не заставляет торопиться с этим вопросам? Дело не горит. Правда, тов. Фрунзе очень деликатно намекает на то, как, мол, было после русско-японской войны. когда, по высочайшему повелению, должны были прекратить все разговоры о военной доктрине и заняться изучением уставов. Получается как бы некоторая не очень приятная аналогия: тов. Фрунзе предлагает заняться вопросом о доктрине, а я “приказываю” прекратить превратные толкования и заняться уставами. (Смех)…

Но на деле-то это сопоставление очень произвольно и острием своим поворачивается против тов. Фрунзе. Ибо в чем состояла задача и цель тех русских офицеров, которые после русско-японской войны заговорили о военной доктрине? Они представляли собою критический элемент в армии. Они были недовольны ее строем и хотели перемен. Это была прогрессивная часть офицерства, те самые, которые потом объединились вокруг Гучкова и Милюкова, и которых черносотенцы называли “младотурками”. Следовательно, знамя военной доктрины было для них знаменем критики прошлого и программой военной реформы. Они хотели, по возможности, европеизировать нашу армию и даже искали в этом направлении опоры в Государственной Думе. Им было приказано замолчать, не критиковать, не подрывать самодержавной азиатчины. А как обстоит дело у нас? В чем состоит военная доктрина тов. Фрунзе? В некритической идеализации прошлого. То, что характеризовало известный период войны, наши глашатаи доктрины стремятся вывести из классовой природы пролетариата и увековечить. В чем меня обвиняет т. Фрунзе в своей речи? В том, что я лишаю прошлое обаяния; он считает идеализацию прошлого необходимым элементом морального воспитания армии. Но, ведь, как раз на этой точке зрения стояли те, которые внушили Николаю его высочайшее повеление – прекратить разговоры о доктрине, не подрывать обаяния прошлого. Мы же говорим: пожалуйста, не грозите закидать врага шапками, хотя бы и революционными, а давайте будем учиться у врага азбуке военного дела. Вот в чем основная разница и вот чего не желает усвоить тов. Фрунзе.

Зато тов. Минин обогатил нас новым термином: если мы отказались от единой военной доктрины, если тов. Фрунзе готов отказаться и от военного мировоззрения, то тов. Минин предлагает нам “монистический взгляд” на военное дело. Это звучит гордо: монистический взгляд, – не хуже твоей доктрины. – Но что вы хотите этим сказать? Что нужно единство взглядов, приемов, методов в рамках армии? Ну, еще бы. Не зачем тратить красноречие на доказательство того, что армия несовместима с таким порядком или беспорядком, когда один в лес, а другой по дрова. Стало быть, все согласны? Единство методов нужно, назовем это “военной доктриной”, – и кончено! Тов. Каширин так, примерно и предлагал: нужно, чтобы государство в одной доктрине определило свой взгляд на войну. Выходит, будто весь спор из-за слов? Ан, нет: суть спора глубже – в путанице понятий. Что вы понимаете, в конце концов, под военной доктриной: ответ на вопрос о том, за что сражаться, или ответ на вопрос, каксражаться, или, наконец, ответ на оба эти вопроса вместе? (Каширин: “На оба вместе”). Вот в том-то и дело, – вам нужна военная доктрина в смысле какого-то ответа о “смысле и целях войны”. Вы тут целиком в плену у буржуазного государства. Так как оно вело и ведет войны ради грабежа и насилия, то оно вынуждено мотивировать действительные цели войны особой парадной, “национальной военной доктриной”. Задача этой доктрины: обманывать народные массы, гипнотизировать их, ослеплять.

В плену у буржуазной идеологии.

Английская доктрина: цивилизаторская роль англо-саксов во всем мире и особенно в колониях; высшие интересы культуры требуют господства Великобритании на морях; отсюда – английский флот должен быть сильнее двух следующих за ним самых сильных флотов. За этой военной доктриной скрывались классовые интересы буржуазии. Есть ли у нас нужда создавать особую доктрину для выяснения того, зачем и почему нам пригодится воевать? Нимало. У нас есть коммунистическая программа, у нас есть советская конституция, у нас есть закон о земле: вот наш ответ, Какого же вам еще? Разве есть в какой-либо стране ответ, хоть сколько-нибудь приближающийся по силе к тому ответу, какой дается нашей революции! Она уничтожила господствующие, имущие классы, вручила власть трудящимся и сказала: обороняйте эту власть, обороняйте себя, – вот вам и цель войны.

Вы требуете, чтобы армия себе поставила цель в виде какой-то доктрины, а между тем революция ради собственных своих потребностей создала из нас армию и приказала нам: учитесь, такие-сякие, военному делу, как следует быть, и деритесь, как нужно. Мы и дрались три с лишним года. Когда же стало досужее, мы поставили себе глубокомысленный вопрос: а где бы это разыскать доктрину, которая объясняла бы нам, за что мы будем сражаться? Да, ведь, это же смешной педантизм! Есть второй вопрос: как сражаться. Тут говорят нужно единство методов. Ну, еще бы, а для чего же мы боролись с партизанщиной, с местничеством, с отсебятиной? Для чего создали централизованный аппарат, возглавляемый Революционным Военным Советом Республики? Для чего написали уставы, инструкции и учинили трибуналы? Сколько раз нам приходилось (и мне лично) объяснять и доказывать, что лучше единство плохих методов, чем разнообразие хотя бы самых лучших. Приходилось мне это доказывать в борьбе с партизанщиной и в Царицыне, на родине тов. Минина, который теперь не любит, когда один в лес, а другой по дрова. В те времена некоторые из нынешних сторонников военной доктрины заявляли, что-де мы будем выполнять на фронте хорошие приказы, а приказы, которые сочтем неправильными, выполнять не будем. В те времена приходилось и сурово поступать с самостийными начдивам и комбригами, выросшими из партизанщины и не желавшими понять значения единства организации и единства методов. Все наши усилия в течение всего времени существования Красной Армии сводились именно к тому, чтобы обеспечить максимальную планомерность, наивысшее единство, наивысшую согласованность. Этому, ведь, и служили и служат все наши уставы, штаты, положения, приказы, циркуляры, инструкции, инспекционные комиссии и трибуналы. И сейчас значительная часть взаимоотношений Реввоенсовета Республики с округами и фронтами состоит в борьбе с их уклонениями от штатов и норм, установленных центром. Разумеется, наши уставы и штаты не абсолютны. Мы пересмотрим при свете нашего опыта. Пересматривая и улучшая наши методы, мы тем самым отстаиваем их единство. Перенося вопрос в плоскость элементарных рассуждений о пользе единства методов, вы нас фактически отбрасываете назад года на три к периоду нашей борьбы с партизанщиной и самостийностью и выдаете это за какую-то новую военную доктрину.

Наступление и оборона.

Тов. Кузьмин подошел к вопросу о наступательной и оборонительной войне. И оказалось, что тут никакого затруднения нет. Тов. Кузьмин всю эту беду немедленно руками разведет. Троцкий, мол, возражает против наступательной революционной войны и отстаивает оборону. А вот я, Кузьмин скажу красноармейцам, рабочим и крестьянам: “Россия теперь – осажденная крепость, вы ее гарнизон, а вот завтра, может, понадобится вам выйти из крепости в поле, чтобы разрушить блокаду!” Вот и все, дело очень простое (смех). Но ведь, товарищи, это же не серьезное политическое, а совершенно фельетонное отношение к вопросу. Достаточно, видите ли, найти подходящее сравнение, военный образ, чтобы все затруднения как рукой сняло… Нет, дело совсем не в этом, Нужно только ясно отделить политический вопрос от стратегического. Политически мы твердо стоим на позиции обороны. Мы не хотим войны, и все население нашей страны должно это знать и понять. Мы принимаем все меры к тому, чтобы избежать войны. Мы заявляем о нашей готовности уплатить на известных условиях царские долги. Я вспоминаю, как один товарищ говорил мне: “3ачем вы говорите открыто; что мы готовы признать царские долги”? Этот товарищ как бы стеснялся того, что нам приходится идти на такую уступку, и пытался преподнести ее рабочим и крестьянам в замаскированном виде. Это – грубая ошибка. Говорить надо ясно, просто и откровенно. И в последнем счете это пойдет только на пользу. Мы говорим рабочим и крестьянам: с нас требуют уплаты царских долгов. Царь брал деньги у биржи для того, чтобы вас, рабочие и крестьяне, душить, и теперь от вес, рабочие и крестьяне, требуют, чтобы вы заплатили за ваше удушение царем. И мы, советская власть, готовы, на известных условиях, пойти даже на уплату этих подло-бесчестных кровавых долгов. Почему? Потому, что хотим оградить нашу страну от испытаний новой войны. Таким путем мы уясняем крестьянам мирный и оборонительный характер нашей политики. На нас бросали банды. Мы эти банды истребляли, но в наступление не переходили. Мы, поистине, обнаруживали и обнаруживаем невероятное долготерпение. Почему? Потому, что хотим обеспечить народу мир. Вот это есть сейчас основа, нашей политико-воспитательной работы в армии и в стране. А если нам не дадут мира? Если вынудят воевать? Тогда самый отсталый крестьянин поймет, что вина целиком на наших врагах, что другого выхода нет, возьмет рогатину и пойдет вперед. Тогда может развернуться и стратегическом смысле и наступательная война с нашей стороны. Тогда красноармеец, рабочий и крестьянин скажут: “Вся наша политика была направлена на оборону и на мирные отношения. Но если эти соседи, этиправительства не дают нам мира, несмотря на все наши усилия, то нам, в целях обороны, не остается ничего другого, как опрокинуть их”… Таков будет крайний вывод всей страны в случае, если наша оборонительная и миролюбивая политика окажется сорванной нашими врагами. Вот в чем существо вопроса. Кто это поймет, тот найдет правильную линию для политической работы в армии. А притчей про осажденную кротость тут многого не достигнешь. Это только метафора, образ для передовой статьи или фельетона. Самарский мужик прочитает или услышит, как другой прочитает, почешет в затылке и скажет: “Хитро пишет тов. Кузьмин, ловко пишет”. (Смех) Но ради этой метафоры, уверяю вас, он драться не пойдет.

Тов. Ворошилов ссылался здесь на мои слова о том, что при известных условиях путь от Петрограда до Гельсингфорса может оказаться короче, ем от Гельсингфорса до Петрограда. Да, правильно, говорил; и при известных условиях готов повторить. Но, ведь, это и есть, то самое, что я только что разъяснял. Это вовсе не значит, что мы собираемся, действительно, наступать на кого-либо из соседних стран. Это-то вы прекрасно понимаете. Правда, в пограничном районе, где наши бойцы особенно близко наблюдали бандитизм польского, румынского, финляндского происхождения, там в наших войсках настроения в пользу удара через границу бывают моментами очень сильны. “Даешь войну!” Эти слова там раздается нередко, особенно у кавалеристов. Наши курсанты тоже не прочь на практике проверить то, чему обучаются теоретически. Да и во всей нашей армии господствует, к счастью, настроение готовности к бою.

Но, ведь, этим вопрос не исчерпывается. Война есть, дело большое, серьезное, длительное. Она предполагает новые мобилизации нескольких возрастов, мобилизации лошадей, усугубление гужевой повинности и пр. и пр. Совершенно очевидно, что мы не могли бы начать войну путем пропаганды той правильной отвлеченной мысли, что, дескать, интересы трудящихся во всем мире одинаковы и проч. и проч. Эта-то мысль правильная, и в нашей пропаганде, прежде всего в нашей собственной партии, она должна занять виднейшее место. Но между пропагандой идеи международной революции и политической подготовкой трудящихся масс всей страны к возможным уже в ближайшее время военным событиям – разница огромная. Это разница между пропагандой и агитацией, между теоретическим предвидением и политикой сегодняшнего дня, Чем яснее, настойчивее, конкретнее, чем несомненнее мы сумеем показать и разъяснить всему населению страны действительно миролюбивый, действительно оборонительный характер нашей международной политики, тем больше будет все население готово, в случае, если нам все же навяжут войну, дать силы и средства для наступательной стратегии широкого масштаба. Тов. Фрунзе против этого не возражает. Наоборот, он заявил даже, что было бы глупейшей затеей говорить сейчас о наступательной войне с нашей стороны. Это правильно. Но прочитайте кое-какие свежие статьи ближайших единомышленников тов. Фрунзе по этому вопросу: там говорится, что до сих пор мы “сидели” на обороне, а теперь готовимся к наступлению. Очень хорошо, что тов. Фрунзе решительно и даже резко отмежевался от этой ложной политической точки зрения, которая кроме затруднений, путаницы и вреда ничего нам дать не может.

Но же отказываться от идеи политического наступления вообще? Ну, еще бы! Мы ни в малейшей степени не собираемся отказываться от мировой пролетарской революции и от победы над буржуазией в международном масштабе. Мы были бы изменниками и предателями, подобно господам Второго и Двух-с-половинного Интернационалов, если бы отказались от революционного наступления. Но ведь соотношение между подготовительной, оборонительной работой и наступлением достаточно полно и ясно разработано в международном политическом масштабе на III Конгрессе Коммунистического Интернационала. Там тоже были сторонники доктрины оффензивы. Они тоже говорили: “оффензива отвечает революционной природе рабочего класса, или характеру нынешней революционной эпохи” И когда их осаживали и одергивали, эти “левые” восклицали: “Так вы отказываетесь от наступления? – Нисколько не отказываемся, дорогие товарищи, но во благовремении. Без наступления победа невозможна; но только простак думает, что вся политическая тактика сводятся к лозунгу “при вперед”.

В обстановке “печальной необходимости”.

Идея революционной наступательной войны может быть связана лишь с идеей международного пролетарского наступления. Но разве сегодняшний лозунг Коминтерна таков? Нет, мы выдвинули и отстаиваем идею единого рабочего фронта, совместных действий даже с партиями II-го Интернационала, которые не хотят революции, – на почве отстаивания сегодняшних жизненных интересов пролетариата, ибо им угрожает со всех сторон наступающая буржуазия. Наша задача – овладеть массой. Как же, товарищи, вы не заметили этой тактики, но усвоили ее смысла, не уяснили е ее связи с новой экономической политикой у нас внутри страны? Совершенно очевидно, что дело идет сейчас о большой подготовительной работе, в данный момент оборонительного характера, с широким массовым захватом. Из этой работы неизбежно вырастает на известном этапе массовое наступление, руководимое коммунистами; но сегодняшняя задача не такова. Согласуйте же нашу военную пропаганду с общим ходом политики мирового рабочего класса. Нелепо говорить Красной армии о революционной наступательной войне, когда европейские коммунистические партии мы призываем к тщательной подготовке на все более широком массовом базисе. Изменится мировая обстановка – тогда изменится и лозунг нашей воспитательной работы.

Так обстоит сегодня вопрос с наступлением в политическом смысле Но остается стратегическая и тактическая сторона вопроса. И здесь, после всех разъяснении тов. Фрунзе, я остаюсь целиком при том взгляде, что формула французского полевого штаба неверна, страдает наступательным формализмом. Наш полевой устав выражает идею наступления значительно правильнее. “Наилучший способ достижения поставленной цели – действовать наступательно». Здесь не говорится, что будто бы тот, кто наступает первым, “обнаруживает более сильную волю”. Задача воины – разгром противника. Разгром невозможен без наступления. Более сильную волю обнаруживает тот, кто для наступления создает наиболее благоприятные условия и использует их до конца. Но это вовсе не значит, что нужно для обнаружения воли наступать первым. Это вздор. Если материальные условия мобилизации не позволяют этого, то я буду безнадежный формалист и тупица, если построю свой план на том, что я должен первым перейти в наступление. Нет, я превосходство своей воли обнаружу в том, что создам благоприятные условия для своего поступления вторым, вырву на известном, заранее намеченном рубеже инициативу и добьюсь победы, хотя буду наступать вторым (Фрунзе: Это менее выгодно!) Может быть, это и менее выгодно по сравнению с отвлеченной страной, у которой иные железные дороги, иной аппарат мобилизации; но ведь мы же не геометрическую задачу решаем, а намечаем конкретный план действий, в зависимости от материальных и духовных условий нашей страны, в ее взаимоотношениях с другими странами. С одной стороны, тов. Фрунзе всемерно подчеркивает, что мы будем сражаться, располагая низшей техникой, чем наши враги, и даже эту низшую технику как бы вводит в нашу военную “доктрину”. Нам нужно, разумеется, сделать все для того, чтобы технику нашу уравнять с техникой врагов. Но весьма понятно, что в отношении авиации, например, у них будет перевес. Тов. Фрунзе считается с этим, всячески подчеркивает это и в качестве одного из средств противодействия рекомендует, например, приучение войск к ночным операциям. Почему же он забывает положение транспорта, который является в нынешних условиях важнейшей частью военной техники? Нельзя же забывать мобилизацию, сосредоточение и развертывание. Именно из этого должна исходить серьезная стратегия. Что нужно наступать – это бесспорно. Это не только в нашем уставе сказано, но и в старом царском почти теми же словами. Мы это слышали из уст Суворова. Да и как победить врага, если не ударить его по черепу? А для этого нужно напасть на, него, наскочить. Это знали полководцы ветхозаветной древности. Но вы хотите нам сообщать нечто новое, вы говорите нам о пролетарской стратегии, вытекающей из революционной природы пролетариата. Вас не удовлетворяет, по видимому, формула нашего полевого устава. Вы создаете свою формулу, которая – о, неожиданность! – оказывается взятой из французского полевого устава. Но эта, якобы новая формула, неверна и нашим условиям явно не соответствует. Если мы вобьем в голову нашему комсоставу, что революционная природа и “сильная воля” требуют, чтбы ты наступал первым, то первый же период наших операций на Западе может сбить наш командный состав с толку, ибо условия могут нам навязать и, по всей вероятности, навяжут вступительный период упругой обороны и маневренного отступления (Фрунзе: “Печальная необходимость”)… Да, вся война, тов. Фрунзе, есть печальная необходимость.

И в пределах этой печальной необходимости надо строить свой план, считаясь с некоторыми другими “печальными необходимостями”, если они; имеют капитальный характер. А состояние транспорта, в самом широком смысле слова, есть одно из капитальнейших условий войны. Следовательно, природа нашей страны, ее расстояния, распределение ее населения, ее железные, шоссейные и проселочные дороги делают весьма вероятным, что исходной линией нашего наступления будет рубеж, отстоящий на значительное расстояние от нашей государственной границы. Если наш командный состав поймет внутреннюю логику такого стратегического плана, начинающегося с завесы, обороны и даже отступления, чтобы уплотнить войска на намеченном рубеже и перейти в решающее наступление, без которого, разумеется, победа невозможна, если наш командный состав проникнется этой действительно маневренной идеей, а не формалистическим взглядом на наступление, тогда он не будет дезориентирован, сбит с толку, не потеряется, а передает свою спокойную уверенность всей армии.

Наша агитация, как “род оружия”.

Тут в защиту того, что у нас есть своя “военная доктрина”, приводили нашу революционную агитацию, как новый род оружия, нами введенного. Но и это неверно. И здесь мы обманываем себя. В самом деле, пропаганда поставлена в буржуазных армиях несравненно шире, богаче, разнообразнее, чем у нас. В первые два года войны я жил во Франции и наблюдал там механику империалистской агитации: куда же нам тягаться с ней при нашей бедности сил и средств! У нас газеты маленькие, на плохой бумаге и печатаются крайне неотчетливо, а, главное, тираж незначительный. А во Франции такая распутно-лживая, буржуазно-наглая газета, как “Пти паризьен” (“Маленький Парижанин”) выходила во время войны в количестве чуть ли не 3 миллионов экземпляров. Тираж некоторых других империалистских газет переваливал за миллион. Каждый солдат получал газету, а то и две. Тут и стихи, и проза, и фельетон и карикатура. И газеты всех цветов радуги: и монархические, и республиканские, и социалистические, и все били в одну точку: воюй до конца. И католический поп тут же ходил по траншее и действовал, как очень ловкий агитатор: он хлопал солдата по плечу и говорил ему: “Только еще и осталось две хорошие вещи на свете: винцо да господь-бог!” А социалистический депутат, приезжая на фронт, говорил о борьбе за свободу, равенство и пр. Тут же театр, и балет, и шансонетка. И все это первоклассное. И все это било в одну точку. Чудовищная машина обмана, гипноза, усыпления, развращения! Так в чем же наша сила? В коммунистической программе. Вреволюционной идее. Когда наши враги говорят о чудовищной силе нашей пропаганды, то это нужно относить не к нашей организации и технике пропаганды в армии, а к внутренней силе нашей революционной программы, которая, отражает действительные интересы трудящихся масс и поэтому захватывает их за живое. Не мы изобрели политику. Не мы изобрели агитацию и пропаганду. Враги и в этом отношении материально и организационно сильнее нас, как царизм был несравненно сильнее нашей партии, когда она седела в подполье и действовала листочками и прокламациями. Но в том-то и суть дела, что со всем своим аппаратом и со всей своей техникой буржуазия не может удержать массы. А мы их завоевываем и завоюем во всем мире. Стало быть, нет надобности открывать новый род оружия, входящего в военную доктрину пролетариата. Ибо коммунистическая программа открыта до возникновения Красной армии, и сама Красная армия есть только орудие для того, чтобы обеспечить возможность осуществления коммунистической программы.

Поменьше размашистых обобщений.

Связь стратегических и тактических методов с классовой природой пролетариата вовсе не такая тесная, безусловная и непосредственная, как разъясняется многими товарищами. На основании своих, каюсь, скромных сведений по истории военного дела, я взялся бы доказать, что Красная армия с начала своего существования проделывала те этапы, какие прошло развитие новых европейских армий, скажем, с XVII века. Разумеется, переход от этапа к этапу совершался очень быстро, как, бы по сокращенному конспекту. Ребенок во чрево матери, развиваясь из зародыша, повторяет в основных чертах этапы развития человеческого вида. Нечто подобное, повторяю, можно, наблюдать на примере развития Красной армии. Она вовсе не начала с маневренности. Первые ее боевые попытки дают нам картину угловатой, грубой позиционности кордонного типа. Организация и стратегические методы менялись в процессе борьбы под ударами врагов. Так развернулась маневренность последнего периода гражданской войны. Но это не последнее слово стратегии Красной армии. В эту расплывчатую хаотическую маневренность мы должны ввести элементы устойчивости: прочные, упругие кадры. Придет ли эта более квалифицированная армия к позиционным методам? Это зависит от условий дальнейших войн, от того, где они наступят, насколько большие массы будут единовременно вовлечены в военные действия, и на какой территории эти последние развернутся.

Тов. Буденный объяснил позиционность империалистической войны отсутствием большой инициативы, нерешительностью руководства. “Не было гениального полководца!”… Я думаю, что это объяснение неправильно. Суть в том, что империалистическая война была не войной армий, а войной наций, притом наций богатейших, огромной численности и с огромными материальными ресурсами. Война шла не на жизнь, а на смерть. На каждый удар противная сторона находила ответ, каждую дыру затыкала. Фронт уплотняли непрерывно с обеих сторон; артиллерия. Снаряды, люди нарастали там и здесь. Таким образом, задача вышла за пределы стратегии. Война превратилась в глубочайшее измерение взаимных сил по всем направлениям. Ни авиация, ни подводные лодки, ни танки, ни конница, сами по себе не могли дать решающего результата: они только служили средствами постепенного истощения сил врага и постоянной проверки его состояния – держится он еще, или готов пасть? Это была в подлинном смысле слова война на истощение, в которой стратегия имеет не решающее, а подсобное значение. Совершенно бесспорно, что в ближайшее время повторение такой войны невозможно. Но столь же невозможно повторение на европейской территории методов и приемов нашей гражданской войны: условия и обстановка там слишком отличны. Вместо размашистых обобщений следовало бы более определенно задуматься над конкретными условиями.

“Единая доктрина” в будущей гражданской войне.

Возьмем для примера Англию и попытаемся представить себе, какой характер примет или, вернее, может принять гражданская война на великобританских островах? Разумеется, мы не можем пророчествовать. Разумеется, события могут сложиться и совершенно иначе, но все же полезно сделать попытку представать себе ход революционных событии в своеобразных условиях высоко развитой капиталистической страны с островным положением.

Пролетариат составляет в Англии подавляющее большинство населения. В нем много консервативных тенденций. Он трудно раскачивается. Но зато, когда он сдвинется окончательно с места и преодолеет первое организованное сопротивление внутренних врагов, его господство на острова: окажется подавляющим в силу его подавляющей численности. Значит ли это, что буржуазия Великобритании не сделает попытки при помощи Австралии, Канады, Соединенных Штатов и пр. сокрушить английский пролетариат? Конечно, сделает. Для этого она попытается сохранить в своих руках военный флот. Он ей нужен будет не только для голодной блокады пролетарской Великобритании, но и для десантов. Французская буржуазия не откажет в черных полках. Тот самый флот, который служит ныне для обороны великобританских островов и для их непрерывного продовольственного снабжения, станет орудием нападения на эти острова. Пролетарская Великобритания: окажется при этом осажденной морской крепостью. Отступать из нее некуда: разве только в море. А мы предположили, что море остается н руках врага. Гражданская война примет, следовательно, характер защиты острова от военных кораблей и десантов. Повторяю, это не пророчество: события могут сложиться иначе. Но кто отводится сказать, что намеченная мною схема гражданской войны невозможна? Вполне возможна и даже вероятна. Было бы хорошо, если бы наши стратеги над этим призадумались. Они бы тогда окончательно убедились, как неосновательно выводить маневренность из революционной природы пролетариата. Кто знает, не придется ли английскому пролетариату покрывать побережье своих островов окопами, широкими лентами проволочных заграждений и позиционной артиллерией.

Образцы гражданской войны, близкие нашему недавнему прошлому, нам нужно искать не в будущем Европы, а в прошлом Соединенных Штатов. Несомненно, что гражданская война в Соединенных Штатах в 60-х годах прошлого столетия обнаруживает очень много общих черт с нашей гражданской войной. Почему? Потому что и там были огромные пространства, редкое население, недостаточные пути сообщения. Конные рейды и там играли огромную роль. Замечательное дело, что и там инициатива исходила от “белых”, т.-е. от рабовладельцев – южан, которые вели войну против буржуазных и мелко-буржуазных демократов Севера. У южан были степи, плантации, степные пастбища, хорошие лошади и привычка к верховой езде. Первые рейды на тысячи верст были произведены ими. По их примеру создали конницу северяне. Воина имела расплывчато-маневренный характер и закончилась победой северян, которые отстаивали прогрессивные тенденции хозяйственного развития против южных плантаторов-рабовладельцев.

На пути к пролетарской стратегии.

Тов. Тухачевский по существу соглашался со мной, но делал какие-то оговорки, смысл которых мне не ясен. “То, что тов. Троцкий одергивает за фалды – говорит Тухачевский – полезно”, – но полезно, по видимому, только до известного предела, насколько я могу понять, ибо самое стремление создать нечто новое, в смысле пролетарской стратегии и тактики, кажется Тухачевскому стремлением плодотворно-прогрессивным. Тов. Фрунзе, идя по той же линии, но дальше, цитирует Энгельса, который писал в 50-х годах, что завоевание власти пролетариатом и развитие социалистического общества создаст предпосылки новой стратегии. Я тоже не сомневаюсь, что, если бы страна с развитым социалистическим хозяйством оказалась вынужденной вести войну с буржуазной страной (как это представлял себе Энгельс), картина стратегии социалистической страны была бы совсем иная. Но это не дает никаких оснований для попыток высасывать сегодня из пальца “пролетарскую стратегию” Р. С. Ф. С. Р. Новое стратегическое слово вырастает из стремления улучшить, оплодотворить практику войны, а вовсе не из голого стремления сказать “нечто новое”. Это все равно, как если кто, ценя оригинальных людей, поставил бы себе задачей стать оригинальным, – разумеется, ничего, кроме самого жалкого обезьяничанья, он бы не дал. Развивая социалистическое хозяйство, повышая культурный уровень и сплоченность трудящихся масс, повышая квалификацию Красной армии, улучшая ее технику и ее кадры, мы, несомненно, обогатим военное дело новыми приемами, новыми методами, – именно потому, что вся наша страна будет расти и развиваться на новых основах. Но ставить себе задачу умозрительным путем вывести из революционной природы пролетариата новую стратегию – значит, заниматься перелицовкой сомнительных положений французского полевого устава и неизбежно попадать впросак.

К накоплению культуры!

В заключение хочу остановиться на вопросе об отделенном командире. Разумеется, все признают важность и значение отделенного командира, но не все хотят видеть в нем центральный пункт нашей военной программы на ближайший период. А некоторые товарищи даже говорят об этом вопросе с известной снисходительностью: “Конечно, кто же отрицает… Да, разумеется… Да, понятно… но на отделенном командире свет клином все же не сошелся”… и пр. и пр. Немножечко в этом духе говорит наш милейший тов. Муралов: “Разумеется – говорит – надо чистить сапоги, пуговицы пришивать и воспитывать хорошего отделенного командира, но это далеко еще не все”. Почему-то отделенный командир здесь связан с пуговицами и сапогами. Напрасно! Пуговицы, сапоги и проч. относятся к тем “мелочам”, которые в совокупности своей имеют огромнейшее значение. Отделенный же командир ни в коем случае не есть мелочь. Нет – это важнейший рычаг нашей военной механики.

Но, кстати, сперва несколько слов о пуговицах, сапогах, борьбе с вошью и проч. Тов. Минин обвинял меня в том, что я сбиваюсь на культурничество. Жаль, что он не обвинял в том же заодно и т. Ленина за его доклад на Съезде, ибо главная мысль т. Ленина была та, что нам для нашего строительства не хватает культурности, и что эту культурность нам нужно настойчиво, упорно и систематически накоплять и повышать путем воспитания и самовоспитания. Термин “культурничество” сюда не подходит, потому что этим словом мы называли и даже клеймили тех крохоборов, которые при господстве царизма и буржуазии надеялись возродить страну путем мелких и мельчайших просветительных, кооперативных, санитарных и проч. мероприятий. Мы этому противопоставляли программу революции и завоевания власти рабочим классом. Но теперь это осуществлено, власть рабочим классом завоевана; это значит, что созданы политические условия для культурной работы в небывалом до сих пор историческом масштабе. Эта культурная работа сплошь складывается из деталей и мелочей. Победоносная революция дает нам возможность вовлечь в культурную работу самые глубокие низы народа. Это есть сейчас главная задача. Нужно учить грамоте, нужно учить точности, бережливости – и все это на опыте нашего государственного и хозяйственного строительства изо дня в день, из часа в час. То же самое и в армии.

Сегодняшний военный лозунг.

Но отделенный командир – это все же особь статья. Это никак не мелочь, это – командир, вождь, глава основной воинской группы – отделения. Нельзя строить здание из рассыпающегося песку. Нужен хороший строительный материал, нужно хорошее отделение, а это значит – хороший, надежный, сознательный, уверенный отделенный командир.

“Но вы, – говорят некоторые, – забываете о старшем командном составе?”. Нет, не забываю, и именно старшему командному составу я ставлю эту задачу – воспитать отделенного командира. Не может быть лучшей школы для полкового, бригадного, дивизионного командира, как работа по воспитанию отделенного. Наши повторительные курсы, академии и академические курсы очень важны и полезны, но лучше всего обучается учитель, обучая своих учеников, лучше всего обучится командир полка, комбриг и начдив, поставив в центре своего внимания на ближайший период обучение и воспитание отделенного командира, ибо этого нельзя сделать, не уясняя самому себе лучше и лучше все без исключения вопросы организации и тактики Красной армии. Надо самому все вопросы продумать ясно, до конца, не обманывая себя, чтобы ясно и отчетливо сказать отделенному командиру, чем он должен быть и чего от него требуют. Отделенный командир – это центральная сейчас задача. Общие фразы о воспитании командного состава в духе маневренности дают по существу очень мало, отвлекая внимание от важнейшей задачи настоящего периода. Было время, когда надо было разбить нашу примитивную неподвижность и кордонность, было время, когда лозунг маневренности был спасительным; тогда клич “Пролетарий, на коня!” выражал основную потребность. Конечно, и тогда имела значение не только конница, но и пехота и артиллерия и проч.; однако-же, если бы мы тогда не создали красной конницы, мы, вероятно, погибли бы. Поэтому, в призыве “Пролетарий, на коня!” резюмировалась центральная, основная потребность тогдашнего периода в развитии армии. Новая эпоха выдвигает новую задачу: привести в порядок основную клеточку армии – отделение, резюмировать наш военный опыт для отделенного командира, поднять его знание, его самосознание. Все сейчас упирается в эту точку. Надо это понять и твердо взяться за работу. (Аплодисменты).

Тезисы по докладу о военном и политическом воспитании Красной армии.

1. Минувший год был годом сокращения и реорганизации армии. Эта работа, требовавшая колоссальных затрат сил и энергии военных работников, почтя не оставляла возможности заниматься качественным улучшением армии. Только теперь, с окончанием, в основных чертах, реорганизационной работы, открывается возможность подойти вплотную к “учебе”, т.-е. и воспитанию и обучению наших бойцов.

Это воспитание и обучение должно производиться на основе единых, проникающих во всю толщу армии, взглядов по основным вопросам, касающимся задач Красной армии, основ ее строительства и методов ведения боевых операций. Совокупность этих взглядов, сведенных в систему, при помощи марксистского метода анализа общественных явлений и преподаваемых Красной армии в уставах, приказах и наставлениях, и дает армии необходимое ей единство воли и мысли.

2. Это единое военное мировоззрение не должно рассматриваться, как окаменелая догматическая система, устанавливающая раз навсегда определенные положения. Это есть не что иное, как систематизация военного опыта определенной исторической эпохи и с точки зрения интересов определенного класса. Выводы этого опыта имеют лишь относительную ценность, и только в свойственной данной эпохе экономических и социально-политических условиях.

3. Выработка этого единого мировоззрения Рабоче-Крестьянской армии началась уже с первых шагов существования. В ходе дальнейшей практической работы выкристаллизовались и определились все основные элементы военной системы пролетарского государства, вытекающие из его специфической классовой природы. На основной вопрос: “Для какой цели и какую армию мы строим?” дай исчерпывающий и проверенный опытом ответ: “Мы строили и строим классовую армию трудящихся для защиты пролетарской революции от буржуазно-помещичьей контрреволюции, натиска мирового империализма и для поддержки грядущей социалистической революции в Европе”.

4. Факт глубокого принципиального противоречия между строем пролетарской государственности, с одной стороны, и окружающим буржуазно-капиталистическим миром, с другой, делает неизбежными и столкновения и борьбу этих двух враждебных миров. В соответствии с этой задачей политического воспитания Красной армии является поддержание и укрепление ее постоянной готовности выступить на борьбу с мировым капиталом. Это боевое настроение должно закрепляться планомерной политической работой, проводимой на основе классовой пролетарской идеологии, в живых и общедоступных формах.

5. В связи с этим характером поставленных перед нею целей, Красная армия будет выполнять в дальнейшем свое боевое назначение в условиях революционной войны, либо защищаясь против нападения империализма, либо выступая совместно с трудящимися других стран в совместной борьбе. И в той, и в другой роли Красная армия будет являться орудием защиты пролетарских интересов не только своей страны, но и всего мира. В этом ее сила и мощь.

Указанный характер возможных грядущих столкновений диктует Красной армии необходимость быть готовой к выполнению своих задач н любом оперативном направлении, в любом участке возможного будущего международного фронта.

6. Обладая полной ясностью и определенностью в отношении политических элементов своего мировоззрения, Красная армия имеет неотложную задачу переработать опыт гражданской войны, а равно и войны империалистической, под углом зрения новых материальных факторов войны и преследуемых Рабоче-Крестьянским государством общеполитических целей.

До сих пор нашей революции приходилось вести борьбу теми же основными методами военной тактики и стратегии, которые практиковались и в армиях буржуазных стран. Но произведенное революцией изменение характера живой силы Красной армии, передавшее руководящую роль внутри ее пролетарским элементам, нашло свое отражение в характере применения общих приемов тактики и стратегии.

7. Наша гражданская война носила по преимуществу маневреный характер. Это являлось результатом не только чисто объективных условий (огромность театра военных действий, относительная малочисленность войск и пр.), но и внутренних свойств Красной армии, ее революционного духа, боевого порыва, как проявлений классовой природы руководивших в ней пролетарских элементов и самой природы классовой войны, как таковой.

8. Условия будущих революционных войн будут представлять ряд особенностей, приближающих эти войны к типу гражданских. В связи с этим, характер этих войн, несомненно, будет маневренный. Поэтому наш комсостав должен воспитываться преимущественно на идеях маневрирования и подвижности, а вся Красная армия должна быть подготовлена и обучена искусству быстро и планомерно производить марш-маневры.

9. Маневр – не самоцель. Он лишь одно из средств к достижению основной цели – победы, путем уничтожения организованной вооруженной силы врага и овладения его жизненными базами.

10. Маневренность отнюдь не исключает позиционных форм войны. Напротив, правильное маневрирование немыслимо без широкого использования позиционных средств борьбы на определенных, особо важных рубежах. Объективно мало вероятным, а по существу невыгодным для нас, явилось бы лишь увлечение позиционными методами, как основной формой борьбы. Этот метод, при характерной для него устойчивости и неподвижности линии фронта, даст всегда перевес стороне, обладающей более мощной техникой. Поэтому, основными чертами маневренной стратегии должна быть не формальная наступательность, а инициативность и активность, обеспечивающие успешный исход наступательной операции в ее основном существе. В работу воспитания войск должна входить идея, что “отступление не есть бегство, что бывает и стратегическое отступление, вызываемое стремлением либо сохранить живую силу, либо сократить фронт, либо глубже завлечь врага, чтобы тем вернее его раздавить”. (Л. Троцкий).

11. Тактика Красной армии была и будет пропитана активностью в духе смелых и энергично проводимых наступательных операций. Это вытекает из классовой природы Рабоче-Крестьянской армии и в то же время совпадает с требованиями военного искусства. Наступление при прочих равных условиях всегда выгоднее обороны, ибо “тот кто нападает первым, действует на психологию противника обнаружением волн более сильной, чем воля последнего”. (Полевой франц. устав 1921 г.).

12. В связи с выше изложенным в общей экономии наших военных средств инженерная оборона и нападение, игравшие такую колоссальную роль в империалистической войне, в нашей армии отходят на второстепенное место. Их назначение быть вспомогательным средством для операций полевого характера.

13. При воспитании и обучении командного состава, а также в организации всего аппарата управления мы должны стремиться к тому, чтобы обеспечить, за нашими методами и аппаратом максимальную упругость и гибкость, делающие возможным применение всех доступных средств и форм борьбы. Все может быть хорошо в свое время и на своем месте, и искусство военачальника должно проявиться в умении из множества разнообразных методов и средств выбрать в каждом данном случае наиболее подходящий. Военная теория не может дать ему никакого готового шаблонного решения; она может служить лишь руководящим, направляющим началом.

14. В связи с развитием военной техники, явившимся результатом империалистической войны, насущной задачей текущего дня является поэтому пересмотр всех наших уставов, программ и наставлений на основе систематизированного коллективного опыта Красной армии и появления на сцене новых материальных средств борьбы.

Вместе с этим, наряду со стремлением достичь возможно большего технического совершенствования и сравняться в этом отношении с нашими врагами, мы должны использовать и подготовить все другие средства борьбы против превосходящей техники противника. Такими сходствами, наряду с маневренностью и подвижностью, должны явиться: во первых, широкое применение партизанских действий, заранее подготовленных и обеспеченных соответствующей организацией мирного времени, и во вторых, обучение и подготовка наших войск к ночным действиям в самом широком масштабе.

15. Конкретная программа воспитания и обучения Красной армии на ближайший период времени сводится:

1) к полной и наискорейшей ликвидации безграмотности (“1 мая каждый красноармеец должен будет ясно, отчетливо и сознательно прочитать текст торжественного обещания”. Л. Троцкий).

2) К превращению каждого красноармейца в сознательного гражданина, знающего свое место в советской республике и свои задачи в отношении окружающего нас мира врагов.

3) К достижению максимальной военной квалификации бойцов.

4) К закреплению духовной связи командного состава армии с ее низами.

5) К окончательному устранению деления командного состава на спецов и неспецов, путем создания единой семьи верных пролетарской государственности военных работников.

6) К привлечению комсостава к политсостава к политическому самообразованию с тем, чтобы комсостав имел возможность более и более втягиваться в чисто политическое воспитание частей Красной армии.

7) К воспитанию у политсостава, комсостава и у красноармейской массы хозяйственной рассчетливости, бережливости, предусмотрительности для устранения материальной необеспеченности частей, каковая часто является серьезным препятствием как военному, так и политическому воспитанию Красной армии.

 

 

Другие записи из рубрики...

Добавить комментарий

Войти с помощью: 
Подробнее:
10 вещей, с которыми студентки не должны были бы сталкиваться в университете

Каждый раз с началом учебного года начинает поступать все больше удручающе одинаковых свидетельств о мизогинии. Доложны ли молодые девушки действительно проходить через все это, чтобы получить степень. Целый ряд заголовков, повествующих о мизогинистическом поведении...

Закрыть